Шрифт:
– А где расположиться мне?
– Там же!
Дамочка в шляпке сделала книксен, глянула остро, насмешливо. По тропинке пошла к дому, как который указали ей пальцем. Навстречу шла худая женщина в белой медицинской шапочке, в сером, тугом подпоясанном халате. Дама в черной шляпке быстро охватила ее глазами: ага, доктор. Женщина в белой шапочке сурово глянула на гостью: кто такая?
Подошли ближе. Сошлись. Глаза ощупывали глаза, брови, щеки, стать.
Женщина в медицинской шапочке хотела пройти мимо. Шляпка окликнула ее. Шляпка была очень любопытна, как и полагалось быть кинорежиссеру.
– Добрый вечер, фройляйн... фрау...
– Фройляйн Рифеншталь.
Тереза Дейм повела головой вбок.
– Фрау Дейм.
– Я приехала сюда снимать кино. Вы здешний доктор?
– Я помощница доктора Менгеле.
– О, очень приятно! Вы следите за здоровьем заключенных?
– Да. Слежу.
Кривая улыбка Терезы Дейм о многом сказала любопытной шляпке.
– Лени.
– Лени Рифеншталь протянула руку.
– Тереза.
– Тереза Дейм руку пожала.
Карие глаза. Голубые глаза.
Глаза мазнули по глазам; глаза усмехнулись глазам; глаза вонзились в глаза.
Первыми глаза отвела Тереза. Любопытная Лени не опускала взора.
– Ну и как тут у вас?
"Она хочет, чтобы я сказала правду?"
– Вы приехали снимать фильм? Вот и снимайте.
– Вы не очень-то вежливы, фройляйн Тереза.
– Простите, если чем обидела вас.
– Вы в курсе, что мы скоро проиграем войну?
– Вы это серьезно?
– Не притворяйтесь. Куда вы денете столько заключенных?
– Это не дело врачей. Это дело коменданта лагеря.
Шляпка дернулась, вуалька дрогнула.
Тереза глядела строго, пристально. Попыталась улыбнуться. Не получилось.
"Кажется, я правильно отвечаю".
Лени осторожно коснулась пальцами в черной атласной перчатке грязно-серого рукава халата Терезы Дейм.
– Я понимаю. Я все понимаю. Вы поможете мне в съемках?
– Что я могу сделать для вас?
Лени думала секунду. Вскинула голову, алмаз сверкнул в розовой мочке.
– Все.
Тяжелые камеры таскали с места на место. Шнуры и провода тянулись и путались, перевивались и расползались. Все было живое и хрупкое, все ломалось, взрывалось, текло, источало ненужный свет, вспыхивало, гасло, загоралось. Сюжета у фильма не было. Сценария тоже. Лени понимала: она снимает то, что завтра перестанет быть. Навсегда. Она была умненькая, черная шляпка с вуалькой: она прекрасно знала наци, она догадывалась, что, исчезая, они будут стирать память о себе и своих деяниях с лица земли. С лица старухи Европы. Поэтому Лени торопилась. Спешила. Камера сломалась? Наплевать. Тащите другую. Софит перегорел? К черту! Бегите несите два запасных! Она экипировалась так, будто бы ехала снимать фильм не про Аушвиц, а новую версию "Унесенных ветром". Она знала, есть сегодня, и завтра не будет.
Даже для нее, любимицы наци, может не прийти завтра; и об этом тоже надо помнить.
Умная шляпка знала гораздо больше того, что могла уместиться в легкомысленной белокурой головке под ней, под ее черным атласом и коричневым фетром. Лени Рифеншталь могла обмануть зрителей, но она не хотела обманывать себя. Это был ее шанс остаться в истории, а значит, остаться в живых. "Все забудут, - шептала она себе, показывая оператору на нужный план и щелкая пальцами: вперед, снимай!
– все сожгут и развеют прах по ветру. Одно останется: наше искусство, и в нем мы оставляем мир, как он есть".
Начальство лагеря пыталось помешать ей делать не бутафорские, а истинные и страшные съемки в бараках - она растягивала яркие губы в зазывной улыбке: что вы, уважаемый герр Хесс, мне сам Фюрер разрешил! И они не смели требовать у нее нужной бумаги, всевластной индульгенции: слишком уверенно звенел тонкий голосок, слишком насмешливо, победно глядели небесные глаза из-под черного гриба шляпки. Тереза Дейм приходила, стояла рядом с оператором. Они снимали тощих женщин в бараках. Они снимали мужчин, стоявших, дрожа, на перекличке в полосатых робах. Они снимали поганые дыры в лагерных туалетах. Они снимали бесстрастных солдат на дозорных вышках. Они снимали в операционной, где Менгеле, стаскивая с себя над раскромсанным голодным телом хирургические перчатки и швыряя холодную резину об стену, непотребно ругался и жадно курил.
И еще они снимали потроха крематория, и рыжие, огненные зевы печей, и маленькие и большие, разной величины синие, розовые, коричневые, белые трупы, что, как кишки, перевивались в печах, посмертно и жарко обнимая друг друга.
И Лени не плакала. Глаза ее были сухи. Что толку плакать? Если ты не угодишь, тебя завтра сунут в эту же печь. Ты только думаешь, что ты свободный художник; на деле ты слуга, и не дай Бог тебе ослушаться, перечить, дерзить. Тебе, именно тебе Фюрер приказал снять фильм об Аушвице, еще называемом Освенцим, а еще Бжезинка, черт бы побрал этих поляков с их непроизносимыми словесами. И ты должна сделать свою работу как можно лучше. Чище. Великолепнее. Ярче. Правдивее. Слышишь, ты, шляпка?!