Мальчик разулыбался, загукал.

Солнце всходило все выше, и становилось все жарче. Старая женщина, осторожно придерживая одной рукой мальца, другой медленно стащила с себя теплую накидку. Высоко в небе летал одинокий орел. Старые глаза слезились, слепли от чистой бесконечной синевы.

Мальчик лежал у нее на коленях, и она старыми, полуслепыми глазами любовно рассматривала его.

Раскосый, скуластый, а волосы белые, и глазки синие.

Колокол ударил на монастырской башне один раз.

Долго висел тяжкий медный, длинный звук в чистом, умытом солнцем мире.

После молчания звонарь ударил еще, подождал; потом еще и еще.

Бил колокол в горах, высоко, в старом монастыре, мотались по ветру цветные флажки, растянутые на рыболовной леске над разрушенной ветхой стеной, над пропастью под горой.

Старая тибетка обводила узкими глазами сахарные снежные вершины далеких и счастливых гор.

Счастливы горы: они молчат, и им поклоняются, как богам.

Молчат века, стоят, а мы все уходим.

И мы все - уйдем, подумала старуха и весело улыбнулась, и сверкнули в свете утра розовые беззубые десны.

За спиной старой женщины послышался шорох шагов. В шлепанцах, шаркая обувью по камням, подошел обритый налысо монах. Присел на корточки рядом с тибеткой, провел ладонью по лысине, вытирая мелкие капли пота.

– Небо такое жаркое, - тихо и весело сказал, - жарче солнца.

– Да, жарче солнца, - подтвердила старуха и улыбнулась монаху.

Помолчали. Солнце взбегало в зенит все быстрее, катилось золотым колесом калачакры. Младенец на коленях у старухи жмурился, защищал глаза от стреляющих в зрачки лучей. Захныкал. Тибетка ловко и быстро перевернула мальчика на живот. Он опустил ручонки, пытался достать кончиками пальцев близкую и далекую землю.

Монах и старуха скользили равнодушными, спокойными глазами по далеким снежным горам. Колокол бил и бил, не переставая. Яркие желтые, синие, алые, оранжевые флажки на леске метались под ветром, вспыхивали, дрожали живыми огнями.

Монах терпеливо, вдумчиво поглядел на женщину и сказал, разделяя слова:

– Слышишь колокол? Грядущий век будет страшный век: будет конец мира.

Старая тибетка минуту обдумывала, что на это ответить.

Потом улыбнулась, и опять обнажились беззубые, младенческие десны.

Она ничего не сказала.

Раскутала платье, расстегнув костяную пуговицу на груди, и дала ребенку, чтобы он поигрался и позабавился, высохшую, коричневую грудь цвета камня и земли.

[дети ангел и солдаты]

Дети стояли вокруг трех странных людей.

Дети сбивались в кучу, и разбредались, и шли хороводом вокруг трех; глядели на них во все глаза. Самые маленькие от изумленья пальцы сосали, засовывали в рот, и широко раскрытые глаза наполнялись тихим светом. Кто постарше, хмурился, пытаясь догадаться, что происходит.

Дети шли-шли хороводом и останавливались, и крепко вцеплялись в руки друг друга. Громко вздыхали. Беззвучно шептали. Что? Сами не понимали. Смотрели, смотрели.

Из всех чувств остались только глаза, и даже речь исчезла, и уже ничего не значила.

А трое, вокруг кого дети ходили, как привязанные, молчали, не говорили ничего.

И не двигались. Застыли.

Женщина сидела прямо, чуть выгнув спину. Белое холщовое платье струилось до полу. Длинные рукава, тяжелые складки. Перед ней на коленях стояли двое.

Два солдата.

Один каску держал в руках. Шею вытянул. Так слезно, пронзительно на женщину глядел - светлые глаза кипятком закипали.

Другой каску не снял. А голову склонил и на колени женщине опустил. Щекой к теплому колену прижался. Лицо в сторону повернуто. Глаза закрыты. По грязной, в мазуте и порохе, щеке текут прозрачные, драгоценные капли.

Из-под каски - белая, сивая прядь.

И тот, гололобый, тоже беленький, русый.

Голову чуть повернул. Мальчик какой! Чуть постарше детей, хороводом ходящих.

Женщина медленно подняла руки. Подняла обе руки над головами солдат.

И тот, без каски, тихо положил железную бесполезную, исцарапанную пулями миску на землю, у стоп бессловесно сидящей, и положил ей голову на другое колено.