Нет, я так устрою дела, чтобы быть в курсе всего, что происходит на прииске, и, как только узнаю, что ливанец появился, тут же нанесу ему визит. Решив так, я приготовился к отправке в Каракас. Но по пути надо забрать Пиколино. Здесь примешивались, конечно, и чувства. Итак, завтра я двинусь в Эль-Кальяо.

Неделю спустя я увиделся с Марией и Хосе. Рассказал им обо всем. Мария пыталась меня успокоить. Хосе настаивал, чтобы я остался с ними.

— Мы вместе поедем на прииск Караталь, если ты, конечно, захочешь.

Я улыбнулся и похлопал его по плечу. Нет, это не по мне. Только любовь к Марии может удержать меня в Эль-Кальяо. Я попал в эти сети и запутался в них больше, чем предполагал поначалу. Я питал к ней искренние и глубокие чувства, но. все же мое желание отомстить было сильнее.

Все решено. Я договорился с водителем грузовика: мы должны были отправиться в пять утра назавтра.

Пока я брился, Мария выскочила и спряталась в комнате сестер. Таинственная интуиция, которой владеют все женщины, подсказала ей, что на этот раз мы расстаемся по-настоящему. Пиколино сидел тут же за столом в большой комнате, чисто умытый. Эсмеральда стояла рядом, положив руку ему на плечо. Я направился было в комнату, где пряталась Мария, но Эсмеральда остановила меня.

— Не надо, Энрике.

Потом сама скрылась за дверью.

Хосе поехал с нами на грузовике. До дороге мы не проронили ни слова. Ехали быстро, насколько это было возможно.

Прощай, Мария, мой маленький цветок из Эль-Кальяо.

Твои любовь и нежность стоили для меня больше, чем все золото Земли.

Это было изнурительное путешествие, особенно для Пиколино — около восьмисот километров, двадцать часов не-прерывной езды. Несколько часов мы провели в Сьюдад-Боливаре, затем пересекли бурную Ориноко на пароме и поехали вдоль берега, трясясь, как сумасшедшие, и поражаясь выдержке водителя.

На следующий день, в четыре часа пополудни мы прибыли в Каракас. Я сразу как бы утонул в огромном городе — движение, толпы, снующие люди — все поглотило меня.

Париж, 1929-й — Каракас, 1946-й. Семнадцать лет я не видел по-настоящему большого города. А Каракас действительно прекрасный город, с одноэтажной застройкой колониального стиля, сбегающий вниз по долине, замкну той возвышающимися вокруг Авильскими горами. Он расположен на высоте тысячи метров над уровнем моря, весна здесь царит круглый год, климат умеренный.

— Я верю в тебя, Папийон, — сказал мне на ухо доктор Бугра, оказавшийся рядом, когда мы въезжали в этот огромный шумный муравейник.

Толпы были повсюду, их составляли люди всех оттенков кожи, и никаких расовых предрассудков в общении между ними я не заметил. Черные, кирпично-красные и стопроцентно белые жили вместе и, как мне показалось с первого взгляда, счастливо.

С Пиколино, повисшим у меня на руке, мы прошлись в центр города. Большой Шарло дал мне адрес одного бывшего каторжника, который содержал меблированные комнаты — пансион «Маракаибо».

Да, семнадцать лет прошло, и война унесла жизни сотен тысяч мужчин моих лет во многих странах, включая и мою родную Францию. Французов сажали в тюрьмы, убивали и калечили. А ты, Папийон, здесь, в большом городе, живой и невредимый. Тебе тридцать восемь, ты молод и силен. Оглядись, посмотри на людей, они бедно одеты, но громко смеются и радуются жизни. Пение вокруг было не столь изысканным, как на пластинках, но это были песни, шедшие из глубины сердец. Почти все радуются, ибо встречались и такие, кто тащил за собой кое-что похуже шара с цепями — призрак бедности. Их лица выражали растерянность перед этими джунглями большого города.

Четыре часа. Каким он будет ночью, озаренный миллионами электрических звезд? Мне следовало немного потратиться, и я выкрикнул:

— Эй, такси!

Сидя рядом со мной, Пиколино смеялся и пускал слюни, как ребенок. Я вытер ему рот, а он сиянием глаз поблагодарил меня. Пиколино был так возбужден, что весь дрожал. Такой огромный город значил для него больше всех надежд на больницы и докторов. О, надежда! Он держал мою руку, а по улицам шли люди, столько людей, что они скрывали всю мостовую! Шум машин, сирены «скорой помощи», гудки пожарных, крики уличных торговцев и мальчишек, разносивших вечерние газеты, визг тормозов, перезвон трамваев, звонки велосипедов — все сливалось в один сплошной гул и оглушало нас до такой степени, что мы казались себе пьяными. Вместо затравленности и растерянности мы ощущали безмерное счастье.

Ничего необычного не было в том, что именно звуки города поразили нас больше всего. Мы так долго жили в тишине! Это была тишина, которую я знал последние семнадцать лет, тишина тюрьмы, тишина штрафного поселения, которая подчас была тягостнее одиночного заключения, тишина лесов и морей, тишина отдаленных маленьких деревушек, где живут счастливые люди.

И я сказал Пиколино:

— Каракас — это предвкушение Парижа. Здесь тебя подлечат, а я стану на правильный путь, и судьба улыбнется мне, будь уверен.