— Знаешь, садовник, теперь и чокнутая графиня существует! Свиньи да графини, повсюду!

Ночь. Какая-то фигура среди дорожек. Линней смотрит вниз из своего окна. Мужчина, откинувшись назад, глядит на него. Фыркает, сплевывает. Это Руландер. Из носа у него течет кровь.

Линней спускается на крыльцо, окликает его по имени. Руландер откашливается, сплевывает, проводит кулаком под носом, вытирает руки о кафтан, извиняется, говорит, что пришел с приветом.

Из осторожности Линней нетороплив, называет разные имена, расспрашивает о здоровье, о житье- бытье. Руландер отвечает.

Шпаршух? Упал с лестницы, помер. Веттерман? Сгорел при пожаре. Груфберг? Перерезал себе горло бритвой, помер. Бекнер? Помер от горячки в Штральзунде. Л итениус? Помер от горячки в Париже. Луттеман? Жив пока, но повредился рассудком. Братья Фербер? Оба умерли в Америке, в нищете. Гислер? Помешался, три убийства на нем. Эдваль? Похоронен в Кантоне. Берцелиус? Помер на обратном пути из Китая. Л инд? Скончался на судне «Терра нова». Лундберг? Помер от горячки в Стокгольме. Карлбум? Помер от чахотки в Париже. Бьёрнстоль? Помер от чумы в Греции, в Литокоро. Лундборг? Утонул. Саломон? Утонул. Луут? Утонул. Веннердаль? Утонул. Сёдерберг? Утонул.

Начало июня. Четверг. Часовщик стоит подле телеги, разговаривает с возницей и работником. Линней видит, как он угощается сыром. Тоже идет вниз, отведывает. Сыр отменного вкуса. Они стоят рядом, жуют. Непривычно приятное ощущение.

— Сыр и масло бывают троякого вида! — восклицает часовщик.

Видов много, думает Линней.

— Существует тогда, и сейчас, и потом, — говорит часовщик. — Но все происходит разом. Ты взял — тогда — кусочек сыру, ешь его сейчас и любопытствуешь, что будет потом. Но было это тогда.

Линней просит прощения за то, что ум у него несколько туповат и не вполне восприимчив к этаким поворотам мысли.

Часовщик покачивает доску на плече:

— Заходите при случае посмотреть на мой дом.

Громко и отчетливо Линней произносит:

— Всё здесь, много раз проверенное, упорядоченное. Как вдруг появляется вот это и всё меняет. Один плюс один плюс один плюс один — я знаю, сколько будет. Но что делать с последним слагаемым?

Садовник Линнею, стоя чуть поодаль от него:

— Ты хорошо меня видишь?

— Да. Конечно, вижу.

Садовник подходит ближе.

— Верно. Как видишь, я зрим. И ты тоже зрим. Но я могу сделаться незримым.

— Каким образом?

Садовник подошел вплотную к Линнею:

— Безотказный фокус. Я буду здесь, вот как сейчас, буду видеть всех, однако ж меня никто увидеть не сможет, даже если я стану посреди церкви.

— Каким же образом?

Садовник обходит вокруг него и начинает деловито объяснять:

— Для этого мне нужна обыкновенная бочка. Я высверлю в ней множество дырочек, залезу внутрь и закрою крышку Потом бочку поставят вверх дном, и сквозь дырочки в днище и стенках я смогу видеть всех и каждого. Зато сам останусь незрим!

Во всех экземплярах «Системы природы» Линней черными чернилами вычеркивает слова «никаких новых видов не возникает».

Линней знаком с многими садовниками. С Якобом Готшальком и Хенриком Кралитцем из Лиона. С Йоханом Сниппендалом и Херманом Корнелиусом из Амстердама. С Филипом Миллером из Челси.

Но ни один из них не похож на его собственного. Сказать, что он знаком с ним, не то слово. Но и сказать, что незнаком, тоже не годится.

Ведь Линней знает его как облупленного, вдоль и поперек. Он всегда был тут.

Воскресенье. Линней отдыхает. Он не в духе.

В понедельник он упраздняет мужчину и женщину.

Во вторник — домашнюю скотину.

В среду обращает в ничто птиц и рыб.

В четверг аннулирует всех пресмыкающихся и насекомых.

В пятницу ликвидирует звезды, солнце и луну.

В субботу остаются лишь земные камни. Он и их упраздняет.

Линней болен. Руки и ноги цепенеют. Кровеносные сосуды словно бы вздулись. Мышцы сводит судорогой.

В этот теплый вечер привычное не происходит. Садовник, откинувшись назад, сидит на лавке. Инструмент лежит перед ним, но он не играет. Мнет в пальцах клейкий комочек земли. Комочек глины.

Линней все же приходит, привлеченный тишиной, как прежде — музыкой, и спрашивает:

— Это лонгспель? Или цитра? Или хуммель?

Он умолкает, перехватив взгляд садовника — не глаза, а два холодных комочка глины.

Линней:

— Быть может, грибы должны составить собственное, новое природное царство, regnum neutrum, или chaoticum.