Одолев полторы мили (называть расстояние в милях есть свой резон психологический, поскольку систему придумал американец), он остановил секундомер — семь минут пятьдесят шесть секунд, что равняется пяти очкам. Вполне довольный, направился он к своему подъезду, и тут появилось первое облачко на светлом фоне его настроения, облачко в прямом смысле — Витя-дворник начал уборку территории с дальнего угла дома медиков, и начал с таким усердием, будто на конце метлы его пришла в действие дымовая шашка. С дворником уже был разговор на тему мести пораньше и предварительно поливать, он то соглашался и приходил пораньше, то заявлялся в самый пик, приговаривая — как хочу, так и мечу.

Малышев не стал его дожидаться, беседа с дворником не входила сегодня в программу, каждая минута расписана, вошел в квартиру и — под душ, вода попеременно то горячая, то холодная, а мысли только хорошие, все дела предстоящие ориентировать только на успех. После душа включил магнитофон — каждое утро пятнадцать английских слов. Брился, одевался, завтракал, и все утренние действия его сопровождались английской речью, перебиваемой иногда русской, более громкой и не такой бесстрастной — Марина хотела обсудить с мужем то, что забыла обсудить вчера или надумала сегодня на свежую голову, хотя все дела у них принято было обсуждать накануне, за ужином втроем — он, Марина и дочь их Катя.

Жена обычно вставала ко времени его возвращения после пробежки, готовила завтрак, Катерина с вечера заказывала будить ее ровно в семь, утром, как правило, вставать отказывалась, и если Малышев начинал настаивать, Марина всегда принимала сторону дочери — пусть поспит. Сама она на всякую зарядку, разминку и, тем более, систему смотрела свысока, считала все эти прыжки-скачки не только несолидными, но и бессмысленными (что в общем-то теперь подтвердилось). Марина, хотя и сама врач, разделяет расхожее мнение — мужчинам делать нечего, вот они и выдумывают системы то бега, то дыхания, то сыроедения, то голодания. Однако мужу она не мешала, старалась соблюдать заданный им режим, английский изучать не хотела, но терпела, и только в исключительных случаях позволяла себе какое-нибудь нарушение, вот как сегодня, к примеру. Марина о чем-то заговорила, английская речь заглушала ее слова, тогда она подошла к мужу и сама выключила магнитофон, при этом, не зная, какую клавишу нажать, она энергично потыкала пальцем куда попало, пока магнитофон не щелкнул. Малышев только очами повел недовольно, а Марина в ответ очень громко вернула его к звучанию родной речи:

— Есть ли в этом доме мужчина?! Ты посмотри, что творится! — она схватила Малышева за рукав и потащила в спальню, будто мальчика ставить в угол, там в открытое окно слышалось звучное шарканье сухой метлы, а пыль клубом переваливалась через подоконник, лезла прямо-таки нагло.

— Когда это кончится, в конце-то концов?! Неужели ты, депутат горсовета, не можешь пресечь безобразие? Чем прикажешь дышать? А мебель? А постель? — Марина отпустила Малышева и с такой силой захлопнула створку окна, что весь дом загудел, а Малышев, взвинченный ее действиями — и вмешательством в английский язык, и ее криком, упреком, и звоном окна, да и клубом пыли тоже, быстро вышел во двор, обозленно пружиня шаг и почти побежал к дворнику, не собрав пока веских слов, но в избытке желая действовать.

— Сколько можно говорить?! — крикнул он на ходу. — Почему подметаете в неурочное время?! — Обозлился сам на «в неурочное»: — ведь не поймет, лучше ограничиться пустым криком: — Почему, черт возьми, я вас спрашиваю?!

Витя-дворник, худой мрачный мужик, не молодой, но и не старый, неопределимого возраста, серый весь — в сером халате, в пыльной кепочке блином, в кирзовых сапогах, медлительный, но остроглазый и крикливый не от души, а так, по-хамски, он частенько отпускал звонкие матерки возле врачебного дома, интересуясь, какой будет реакция, его будто скипидарили здесь, он как будто ждал, когда это бессловесное племя возмутится и как это будет выглядеть; долго ждал, наконец дождался.

— Когда хочу, тогда и мечу! — заорал он громче Малышева, не останавливая метлу и даже увеличивая ее размах.

— Почему хотя бы не поливаете прежде?! — Малышев вплотную подступил к Вите-дворнику. Мимо прошла бочком женщина, прикрывая ребенка зонтиком, на углу располагался детский сад «Солнышко» и дорога к светилу пролегала через тучу пыли.

— Прекрати безобразие! — вскричал Малышев, показывая на женщину с ребенком — Не видишь?!

— Не мешай мне работать! — криком повторил свое Витя-дворник. — Когда надо, тогда и мету! — И широкими размахами он трижды шаркнул туда-сюда, прямо-таки шваркнул метлой под ногами Малышева, норовя задеть его по туфлям и смахнуть самого крикуна. Малышев поймал ногой конец метлы, наступил, Витя-дворник дернул ее к себе, выдернул черенок, обозлился пуще прежнего и замахнулся на Малышева, намереваясь ударить или скорее всего напугать, но не на того напал, Малышев успел перехватить черенок, вертанул его обеими руками с такой силой, что Витя-дворник потерял равновесие и упал. Малышев переломил черенок о свое колено, отбросил обломки в одну сторону, а метлу отшвырнул пинком в другую.

— Не смей здесь появляться больше! — заорал Малышев вне себя. — Не смей подметать без полива! Иначе я тебе рожу сворочу!

С балконов дома медиков послышались голоса:

— Правильно, Сергей Иванович!

— В конце концов, мы сами будем подметать…

Витя-дворник плюнул, но уже осторожно, на свой сапог, и быстро пошел с таким видом, будто ищет камень потяжелее, чтобы ответить обидчику за сломанный инвентарь.

— Сейчас милицию приведу! — криком пообещал он. — Я т-тебе покажу. И-ишь, он мне рожу своротит, врач хренов.

Малышев пошел домой, тяжело дыша, он от бега так не запыхался, как от этой стычки. Возле подъезда на скамейке уже сидел Чинибеков и с ухмылкой читал газету, мятую, старую, но нужную — заворачивать бормотуху, он ждал открытия гастронома на углу, чтобы опохмелиться с тем же Витей-дворником в конуре под лестницей, где хранился всякий хлам. Ждал Чинибеков своего звездного часа и одновременно собирал материал для сплетен, слухов, подковырок, выискивая возможность — как бы, чем бы с утра пораньше испортить настроение то одному соседу, то другому соседу. Создавал микроклимат. Так начинал Чинибеков каждый свой день — бывший врач-хирург, сотрудник Малышева, ныне пенсионер, если говорить коротко. Они не здоровались, поскольку Малышев изгнал Чинибекова из больницы без суда и следствия, точнее, без суда, а следствие Малышев провел сам и установил, что Чинибеков берет взятки за операцию.