А потом снова вместе служили в Пролетарской дивизии. Веригин был образованнейшим командиром… И вот теперь ему не дают пропуска — кончилась временная прописка. Тридцать седьмой год… Страшный тридцать седьмой год! Могло случиться, что и я вот так же… с просроченной временной пропиской пришел бы проситься на прием. Эх, Веригин, Веригин, кем бы ты сейчас был, если бы не тридцать седьмой год? Такой умище, такая львиная натура!.. Даже робею перед этой встречей…»

В кабинет вошел адъютант:

— Товарищ маршал, Веригин в приемной.

Маршал, не поворачиваясь к вошедшему адъютанту, приказал:

— Пригласите.

Он отошел от окна, как только за капитаном закрылась дверь. Остановился у стола, выжидательно глядя на дверь.

Вот она медленно открылась. На пороге показался человек. Высокий, седой, сутулый. В кирзовых сапогах, в старых диагоналевых галифе и темно-синем пиджаке. В руках — военная фуражка. Закрыл за собой дверь, остановился:

— Здравствуйте, товарищ маршал…

Лицо маршала искривилось, словно от боли. Пристально вглядываясь в Веригина, он пошел к нему навстречу. Он ничего не сказал. Он даже не ответил на приветствие. Он подошел к Веригину вплотную и, крепко обняв его, поцеловал:

— Александр Николаевич…

Губы маршала дрожали, и весь он в эту минуту был как-то не по-маршальски растерян. Не находил слов. И Веригин тоже крепился. Дышал тяжело. Ему не хватало воздуха.

— Спасибо, Василий Иванович… Спасибо… — больше он ничего не мог сказать.

И только после того, как маршал усадил его в кресло, а сам остался стоять, Веригин, справившись с волнением, смог рассказать — зачем он пришел к старому сослуживцу. Маршал слушал молча. Маршал все понял, Потом он посмотрел на часы. Уже десять минут в его приемной в ожидании томились генералы.

— Ты извини меня, Александр Николаевич, у меня там ждут совещания двенадцать человек. Давай этот разговор перенесем на вечер. В семь часов я буду дома. Вот мой телефон, вот адрес… — маршал на листке бумаги написал адрес и телефон. — Мою благоверную, как и тридцать лет назад, зовут Мария Захаровна.

— Я не забыл, — ответил Веригин и встал.

— Итак, в семь часов вечера.

Маршал проводил Веригина до двери, положил ему на плечи руки и, осмотрев с ног до головы, вздохнул, улыбнулся и покачал головой:

— Да-а-а… А меня пронесло. Все расскажу вечером, дома. Ничего, были бы кости — мясо нарастет. Жду!

Маршал крепко сжал руку Веригина и открыл ему дверь. Он вышел следом за ним в приемную, где его ждали подчиненные. Все, как по команде, встали.

Проходя сквозь строй генералов, Веригин почувствовал себя неловко. Ссутулившись и опустив глаза, он вышел в коридор и только в лифте облегченно вздохнул. Внизу его догнал дежурный офицер и отметил пропуск. Как во сне, он предъявил пропуск солдату, стоявшему в вестибюле, как во сне вышел на улицу, сел в первый попавшийся автобус и долго ехал, сам не зная куда. Проезжая Большую Калужскую улицу, вспомнил Родимова. «Он живет где-то здесь. Как он там, старина?»

Веригин достал записную книжку и нашел в ней адрес Родимова. Сосед его, седенький старичок-москвич, посоветовал сойти на следующей остановке. Веригин сошел. А у самого из головы не выходил маршал Рыбаков. «Нет… Есть все-таки на свете настоящие люди. Их не сломили лихие годы, им не вскружила голову слава… Честных Гореловых, Рыбаковых больше, чем тех подлецов и мерзавцев, которые не захотели признать в Родимове Родимова…»

Дверь квартиры, куда позвонил Веригин, открыла молоденькая девушка. На его вопрос, дома ли Николай Карпович, она приветливо улыбнулась и проводила Веригина в маленькую комнату, заставленную по стенам полками с книгами.

Родимов лежал на диване, вытянув ноги и скрестив на груди руки. Он видел, что пришел Веригин, но продолжал лежать неподвижно.

— Ты почему лежишь? Болен? Почему нет туша? Почему не бьют в барабаны?

Шутка Веригина осталась без ответа. Родимов, не шелохнувшись, продолжал лежать, сумрачно глядя в одну точку перед собой.

— Что-нибудь случилось? — обеспокоенно спросил Веригин, присаживаясь на стул рядом с диваном.

— Случилось, — сквозь зубы ответил Родимов.

— Что именно?..

— Получил паспорт.

— А что же у тебя такая физиономия, будто тебя положили в гроб?

Родимов долго лежал молча, по-прежнему глядя в одну точку перед собой. Потом по лицу его пробежало светлое облачко.

— А разве легко быть четырнадцать лет мертвецом, а потом снова воскреснуть?

Родимов медленно встал, оперся руками о край дивана и, вытянув шею, долго в упор смотрел на Веригина:

— Ты только пойми — я снова живой человек! Я гражданин Советского Союза! И не только гражданин, но и коммунист. Так вчера сказали в ЦК.