Шрифт:
Мы сидели с Катей на диване в ее комнате. Между нами стояла ваза, полная грецких орехов, которые я колол щипцами и делил поровну между собой и Катей. Мы уже успели сходить в кино; потом Катя пригласила меня к себе. Я сперва отказался, опасаясь встречи с ее отцом и бабкой. Но Катя все же уговорила меня.
— Отец что? Работает? — поинтересовался я между прочим.
— Угу, — кивнула Катя. — Работает. Пишет чего-то…
— Охота ему целый день за столом сидеть?! — удивился я. — Пошел бы лучше в футбол погонял.
Катя засмеялась.
— Представляю своего папу играющим в футбол, — сказала она.
Я тоже улыбнулся.
— Зрелище, конечно, не для слабонервных.
Катя шлепнула меня по голове.
— Хватит!
— Виноват. — Я протянул ей очередной орех.
— Не хочу больше.
Я пожал плечами и сам слопал орех.
— А на инструменте ты играешь? — Кивнул я на рояль, стоявший рядом с диваном.
— Занималась когда-то… — сказала Катя.
— Ну, сыграй чего-нибудь, — попросил я.
— Не хочется…
— Сыграй, я спою…
Катя заинтересовалась этим предложением и спросила:
— Как я буду играть, если не знаю, что ты будешь петь?
— Да мне все равно, какой мотив… Играй что-нибудь блатное.
— Ладно… — Катя потянулась, встала, еще как-то вся изогнулась, как кошка после долгого сна, встряхнула головой и села на стул перед роялем. Я ногой подцепил другой стул и пододвинул его к себе.
— Я буду стучать на нем, за ударника, — пояснил я.
— Валяй стучи, — согласилась Катя.
— Ну, давай…
— Я даже не знаю… Давай лучше с тебя начнем…
— Нет, нет, играй, а я потом вступлю…
Катя вздохнула и ударила по клавишам.
— Ну! — сказала она, сыграв вступление.
— Это что-то не то. Мотив неподходящий.
— Ну, я не знаю, какой тебе нужен. Ты сперва спой, а я подберу.
— Как же я буду без музыки петь?
— А так я не знаю, что играть…
— Ладно, я сейчас напою тебе, а ты подыграй на фоно. — Я откашлялся, на минуту задумался, потом запел. Первый куплет пошел у меня как по маслу. Вот он:
Жил на свете козел,Не удав, не осел,Настоящий козел,С седой бородой! Ме-е!Катя чуть не задохнулась от смеха…
— Как это ты пел?! — покатывалась она. — Ме-е-е!..
Я остался доволен произведенным эффектом и сидел, ухмыляясь во весь рот.
— Ну, давай дальше! — просила Катя.
— Подожди, еще не придумал.
Катя стала наигрывать на рояле довольно блатную мелодию.
— Любил козел морковку, — завыл я, как ошпаренный. — Старый кретин любил cве-е-ежайшую морковку!..
Тут и Катя запела что было сил:
— Бе-е, ме-е, бе-бе!
Здесь я сам уже не мог сдержать смех, а Катю прямо-таки прорвало, и она продолжала срывающимся голосом:
— И любил он морковь,Не салат, не свеклу,А любил он морковь,Хау ду ю ду-ду!— Бе-бе! Хряп-хряп! — поддержал я. — Хау ду ю ду-ду!
— Ой, не могу, — заливалась Катя. А я спел еще:
— Вот какой был дурак,Не удав, не осел,Этот старый чудак,Настоящий ко-о-озел!Последние слова «песни» нанесли нам, можно сказать, смертельный удар. Я растянулся на диване, не в силах остановить приступ истерического смеха, овладевшего мной, а Катя просто свалилась со стула.
И представьте себе, что в этот кульминационный момент дверь в комнату отворяется и на пороге возникает могучая фигура Семена Петровича, из-за плеча которого высовываются длинный нос и золотое пенсне Агнессы Ивановны. Если бы вы могли видеть их лица в эту минуту! Мы-то с Катей их видели, и мне до сих пор непонятно, как я выжил тогда. Потому что, если до этого со мной была истерика, то теперь начались настоящие судороги. Я забил ногами по дивану, стал хватать ртом воздух, при этом визгливо вскрикивая:
— А-а! Ах-ха-ха! А-а!..
Тогда, нужно признать, Семен Петрович принял единственно правильное решение. Агнесса Ивановна, помнится, еще прошамкала нечто вроде: «Что же это такое?» Но Семен Петрович, не проронив ни звука, медленно попятился, подобно тигру, уступающему поле боя стае шакалов, и, вытеснив задом наседавшую на него Агнессу Ивановну, резко захлопнул дверь.
Это несколько привело нас с Катей в чувство.
— Вот попали, — сказал я, отдышавшись, отирая ладонью влажные от смеха глаза.