Елизара стало мутить, — не то похмельная, не то шальная, затомилась голова, и чудилось, плесни на нее, раскаленную, звонкую, ковш студеной воды, и она со змеиным шипением лопнет. Можно поправить голову…чем зашибся, тем и лечись… можно пойти на гурт, похмелиться, но он и вообразить не мог, какими глазами посмотрит сейчас в глаза своему дружку Баясхалану, как заговорит со старым Галсаном; и опять приступило к самому горлу злое раскаянье: ох, парень, парень, не спьяну бы эдакую радость, не с налету и наскоку, не украдом, а то ведь галопом… гоном погнал распаленных коней; и все же… все же иссякла счастливая ночь, и Елизар глянул на Дариму, сидящую рядом, пал на колени и, сжимая ладонями ее лицо, заполошно шепча, что лишь она, люба, судьбой дарена, и лишь смерть их разлучит.

И верил и не верил паренек своим клятвам и суматошной божбе…сомнение больно сосало душу… а потому, боясь встретиться взглядом, суетливо распрощался и, кутаясь в мятый, зазеленевший пиджак, торопливо пошел, затем вдруг обернулся и долго, виновато глядел, как девушка хлынцой [93] , скорбная и ссутуленная, уезжала от роковой березы на вороном коне, держа за повод сивую кобыленку.

Оживал день, бог весть что сулящий несчастным.

Под утро с гнилого озерного края натянуло морок, и уже в деревне Елизара прихватил короткий, проливной дождь, сырой остудой пробравший до костей. Парня трясло, зуб на зуб не попадал, когда он добрел до своей врастающей в землю беленой избенки с двумя мелкими оконцами; хотел было сразу же ува-литься спать, и лег, не раздеваясь, прямо на покрывало, но не то что спать, а и минуты улежать не смог, — озноб, нервная тряска, ломота в голове, кручинные думы тут же скинули с кровати.

Он пил и пил приторно-теплую воду, но не залил огонь, палящий грудь и горло; исходил избенку вдоль и поперек, зароки давал в рот не брать погань-водку и Дариму забыть; почудилось, ничего доброго не сулит их безумная степная ночь. Чтобы отвлечься от горькой смуты, затопил печь и, согрев воду, мылся в цинковой ванне, яростно мылил голову, свирепо тер грудь и живот колючей вехоткой, докрасна растерся вафельным полотенцем, затем, обсохнув, отчистив, отгладив брюки и серый пиджачишко, неожиданно успокоившись, бодро пошагал к военкомату.

Там среди хмельного и похмельного, говорливого народца уже посвечивали стриженые головы парней-новобранцев, обряженных в такие завалящие курмушки, в каких лишь стайки коровьи чистить. Оно и понятно, зачем путнюю одежонку на себя пялить, ежели через сутки, двое, трое выбрасывать ее, чтобы обмундироваться в армейское хэбэ. Крикливый и слезливый, русский и бурятский говор рвался бабьим воем, скулила и кувакала гармонь, о ту пору уже редкая гостьюшка на молодых деревенских гулянках.

Елизар пробился к гармонисту, лихому, моложавому мужичку, возле которого расхристанная бабонька с наплаканными докрасна глазами выкрикивала частушки, горько и заведёно стуча кирзачами в закаменелую землю:

Гармонист подморгнул соловыми, опухшими глазами и хрипло отчастушил:

Тут к гармонисту бочком, с приплясом вывернула толстая, краснощекая баба и заголосила:

Мужики дружно захохотали, и утонуло в хохоте куваканье гармошки, но когда хохот спал, гармонист, восторженно покачав головой, рванул меха, и посыпались прямо в народ игривые, затейливые переливы-переборы.

После соромной частушки гармонист без всякого перехода выкрикнул еще одну, промычав срамное словечко, потом заиграл подходящее случаю, и компания запела:

Елизар выпал из круга, выискивая Дариму рассеянным блуждающим взглядом, а на глаза тут же угодил Баясхалан, взъерошенная голова которого сиротливо топорщилась над малорослыми родичами, деловито наплескивающими водку в чайные пиалы. Елизар, с горьким раскаяньем поминая канувшую ночь, застыдился подходить к Дугарнимаевым, но когда Баясхалан с тихой подружкой отшатнулся от родичей, Елизар, с грехом пополам переборов стыд, прибился к своему дружку; парень вяло и отчужденно пожал суетливо подсунутую Елизарову руку и сразу же, не слушая хвастливые жалобы на гудящую похмельную башку, прощально обернулся к Сосновскому озеру, — там, у песчаных берегов, на теплых плесах отыграло, отплескалось его вольное детство. Елизар хотел было уладить с Баясхаланом: мол, все у него с Даримой не просто так, поматросил да бросил, решили пожениться, но тут Галсан, похоже, ни сном ни духом не ведавший о ночных похождениях дочери, сунул ее искусителю кружку и стылую баранью грудинку на занюх и заед.

Рядом слезливо заголосила певунья:

Дарима не явилась, с грустью и облегчением отметил в мутнеющем сознании Елизар, плеснувший на старые дрожжи, быстро опьяневший и не помнивший, как и приполз в свою нору, как упал на кровать, не разуваясь и не разоболокаясь.

После полудня убрел на гурт, но, убоявшись казаться на глаза хозяевам, покружил возле кошар, и неожиданно столкнулся лицом к лицу с Даримой; стал умолять, чтобы пришла, на что девушка молча кивнула головой. На исходе дня настороженно переступила исшорканный порог избенки; пришла под самые потемки, когда у Елизара, весь день напролет лежавшего в лежку, все жданки вышли, когда уже все окошки провертел тоскующими, одинокими глазами и устал заклинать и звать ее. Девушка ступила через порог, и избенка осветилась белой луной, широко раздвинулась, вместив вчерашнюю ночную степь, гребень увала, березу-вековуху.