Мать не договорила, прислушалась, — из-за поворота послышалось бряцанье узды, громкое пофыркивание коня, затем собачий брёх; и вдруг лихим клубком выкатился Шаман, всех оббежал, счастливо накручивая хвостишком, и тут же налетел на плачущего дружка и, лизнув ему нос, тут же повалил в снег. Илья, выбравшись из обшитой шкурами, ладной кошевки, глянул на братку тяжелым взглядом, протяжно вздохнул, покачал головой, потом за руку поздоровался с Иваном Житихиным.

За столом, когда сытых ребятишек турнули в горницу, мать поразмыслила вслух:

— Надо, однако, в деревню перебираться. Чо же там ребятишки будут одни бедовать?! Зиму бы дотерпели, летом — сюда, а уж по осени кочевать надо. На будущий год и Верку в школу отдавать…

— Ясно море, надо вам домой кочевать, — согласился Илья. — А мне к лету угол дадут. Начальство сулило… Новый барак рубят, уже под крышей. Так что мы с Фаиной Карловной…

Мать исподлобья глянула на сына:

— Ты, парень, тоже не придуривай. А сошлись, дак и живите ладом, по-божески. Хва, поди, гулеванить-то.

— Фая в Иркутск манит, а мне неохота…

— Верно, — поддержал его Иван Житихин. — Чего попусту дергаться?! Тут все родно, все привычно, а там бог знат какие фортеля жизнь выкинет.

— Во-во, шибко нужны мы в городе, деревня битая.

— Хвали заморье, а сиди дома — надежнее. Так что, Илья… Шыбырь, даже и не сомущайся…

— Я чо, Иван, и талдычу ей: прижми, говорю, терку и не трепыхайся. В деревне жили, в деревне жить будем, в деревне и похоронят…

— Кого буровишь?! Окстись! — мать привычно перекрестилась, обернувшись к божнице. — Похоронят… Думай своей башкой, кого плетешь — мать постучала по непутной Ильюхиной голове. — Долго ли беду накаркать…

Выманил Илья у матери заначенный спирт — таила поясницу растирать — и, запалив керосинку с протертой до незримости стеколкой, выпил с Иваном за мать, потом развернул прихваченный из деревни баян, и в глухой лесничьей избе, непривычная ей, хмельно и протяжно закачалась слезливая, застольная старина:

— По мне лишь бы чадушки мои счастливо жили, по-божески, а самой уж ничо не надо, — прослезилась мать под сыновью песнь.

— Достались тебе, Ксюша, ребятишки, — Иван обнял сестру за опавшие плечи. — Это кому сказать, не поверят: одиннадцать раз с брюхом ходила, троих малыми оплакала, пятерых в войну одна ростила… Петро воевал, потом два года в отсидке… И теперь еще трое заскребышей…

— Иной бабе телята, а мне ребята… Да, Ваня, уж вроде и вся моченька вышла. Не подыму, однако, малых…

— Подымешь… Ишо и внуков будешь нянчить. Оно, конечно, испила ты, сестрица, горьку чашу. Но и нету счастья без дождя и ненастья… А и сладкая чаша твоя, Аксинынка, — исполнила свое бабье назначение, воздаст Господь милостивый… Да и будет кому на старости лет стакан воды подать…

Ранним утром Ванюшка видел, как прощались с Ильей, который уже сидел верхом на жеребчике: кока Ваня в нагольном полушубке, почесывая грудь, зябко потряхивая плечами, дымил на крыльце махру, а мать, уцепившись за стремя, печально глядя на сына, молила:

— Ты уж, Илья, Фаю-то жалей… Коль уж сошлись, дак и живите дружненько, по-руськи, по-божецки. Не обижай…

— Ты, мама, за нее не переживай, — сама кого хошь обидит.

— Лишний раз не перечь ей.

— Да я, мама, шибко-то и не перечу, но и… под каблуком жить не буду. Я не брат Степан…

— Ой, беда с тобой, Илыоша…

— Ничо-о, мама, ничо. Живы будем, не помрем, и станцуем, и споем… Ну, я поехал.

— С Богом, сынок, — мать перекрестила сына в дорогу. — Да шибко-то коня не гони — неровен час, скинет. Ишь урось-то какая…

Илья пустил жеребчика легкой рысью, но посреди поля вдруг пришпорил, и конь перешел в лихой намет.

— Тьфу ты! — досадливо сплюнула мать на дорогу и заплакала. — От ить чо творит, а! Уж не малый, поди, а все бы казаковать. Ох, доскачется, однако… помилуй, Господи, раба твоего… — мать побожилась на светлеющий восток.

Все же ночная кукушка перекуковала дённую, через месяц сдернула Фая мужика с насиженной кочки, сковырнула из родного гнездовища…видно, случай с ребятишками переполнил чашу ее терпения… и в родительскую избу, покинув рыбачье займище, въехала сестра Шура со своим рыбаком Фелоном. А Илья… Илья затосковал в иркутском пригороде, куда молодые укочевали; и, скучая по отцу-матери, по землякам и степной воле, по раздольным песням, томясь выстуженной семейной жизнью, пуще загулял; а вскоре, как сам предрекал и накаркал, разбежались они с Фаей, как в море корабли. Илья бы ее сроду не бросил, не та порода, не тот нрав, век бы страдал и бабу мучил, но та сама качнулась к другому мужику, который оказался ей, видимо, впору.