Не поцелуй готовил влюбленный своей подруге; сын готовил месть злодейке за смерть отца; его рука сжимала кинжал; он тревожно прислушивался к малейшему звуку. Много раз Брут сидел тут и прежде, надеясь любовью склонить злую женщину к милосердию; теперь ее милосердие стало не нужно, – жертва ее клеветы погибла, – нужна сделалась месть.

Брут поклялся страшною клятвой. После долгих ожиданий, он увидел вдали аллеи темную фигуру идущей женщины, закутанной с ног до головы. Ее облик ясно рисовался при блеске южных звезд, когда высокая фигура идущей вышла на лужайку перед пестрой, этрусской беседкой, направляясь к рощице. Сердце Брута сильно забилось злобною радостью.

– Минута мести настала!.. – подумал он.

Вдруг в кустах затрещали ветви и раздвинулись; оттуда выскочил высокий, растрепанный, худощавый человек, в котором Брут, несмотря на сумрак, легко узнал Арунса; муж Туллии бросился к подходившей женщине и повалил ее.

– Смерть тебе! – закричал он дико и хрипло, – погибни изменница, злая тиранка!.. – я по праву мужа казню тебя.

В его руках сверкнул длинный, острый меч и трижды пронзил грудь закутанной женщины; та громко вскрикнула и замолкла навеки.

Арунс исчез в кустах, откуда вышел, а Брут под тенистым деревом продолжал сидеть, точно окаменелый, не зная, сон эту или действительность, пока худые костлявые, но в это минуты, от нервного возбуждения, могучие руки не прекратили его оцепенение, схватив сзади за плечи.

– Смерть и тебе, обольститель!.. – кричал Арунс, замахиваясь мечом, – я давно знаю, что жена неверна мне; давно злые языки сплели ее имя с младшим Вулкацием, только я подстеречь не мог, а теперь я убедился, что не внук Фламина, а ты Юний...

Но Брут быстро обернулся, возвращая всегдашнее хладнокровное самообладание, махнул своей неизменною спутницей, суковатой палкой, и меч неловкого «мямли» Арунса далеко отлетел в кусты.

Злобно выругавшись на мнимого соперника, – совместника или помощника Марка Вулкация, к которому он ревновал жену, – Арунс убежал.

Брут осторожно вышел из-под деревьев на лужайку, опасаясь нового коварного нападения впотьмах, но Арунс больше не появлялся. Скоро стало светлее, поднялась луна.

Брут подошел к убитой женщине.

– Кончено! – думал он, – хоть и не от моей руки, но она получила возмездие.

Он тихо наклонился к убитой, поднял ее голову, откинул со лба покрывало, но тотчас в ужасе, с криком отскочил прочь и бросился бежать вон из сада.

– Это не она... не она!..

Не меньше было и удивление Арунса, когда он, совершив казнь по праву мужа, взволнованный, трепещущий пришел домой. Убитая им жена сладко спала на обычном месте.

Арунс в ужасе дотронулся до ее руки... нет, это не призрак; это рука живой Туллии; ее полная, красивая, теплая рука, украшенная множеством браслет и перстней. Кого же убил он?..

Безумно схватив себя за голову, Арунс выбежал снова назад.

Поднявшаяся луна ярко светила.

Труп на лужайке лежал в том же положении, только покрывало было снято с головы.

В убитой Арунс узнал старую, безобразную эфиопку, свою любимую няню. В безнадежном отчаянии он упал на труп, обливаясь слезами, целовал, звал убитую, ласкал; все было напрасно, – меч сделал свое дело. Арунс сел рядом с убитой и проплакал до рассвета.

Утром рабыни доложили Туллии, что старая Тизба кем-то убита и Арунс над нею плачет. Туллия злая засмеялась; у нее не было в сердце ни малейшего чувства жалости, не было и способности к любви ни в каком виде; она не любила ни отца, ни сестру, ни молодого человека, данного ей в мужья, с которым выросла в одной семье, ни подруги из знатных, ни приятной рабыни: она не могла и влюбиться в чужого мужчину.

Туллия заигрывала с молодыми патрициями, чтобы дразнить своего мужа, дразнить, одурачивать и этих поклонников ее красоты, то не являясь на обещанные свидания, то назначая их в таких местах, где что-нибудь, будто случайное, нарушало уединение ожидающего, делало невозможным ее прибытие, то ею практиковался еще один способ злой шутки, которую она вознамерилась сыграть и с Брутом, дав ему слово.

Брут, как и все другие, одураченные ею, не знал, что молва о бесчисленных любовных увлечениях этой царевны – вздор, распространяемый ею нарочно, чтобы возбудить общий интерес к ее личности.

На самом деле Туллия была холодное существо, коварное, саркастически злое.

Дав слово Бруту, она нарочно выбрала полночное время, зная, что скоро после назначенного часа взойдет луна, и приказав старой Тизбе надеть ее покрывало и разыграть роль, Туллия весь вечер забавлялась мыслью, как будет разочарован чудак «Тупоум», увидев при свете луны эфиопку в своих объятиях.