В сарае было темно, пахло сухим навозом, перепревшей соломой. Строение это собирали из бревен всей семьей, пролил свой пот, возводя надежную закуту, и богатырь, пока ошкуривал комли сосен и рубил пазы по углам. Вдобавок венцы сшили металлическими скобами, а пол настлали из толстых горбылей, в расчете на полутонный вес животного. Ни пробраться внутрь досужему человеку, ни вырваться из этой домашней темницы было невозможно. Даже потолок по дверцу лаза оказался забитым травой нынешнего укоса. Пахло здесь, правда, хорошо, и Науканбек, зная нрав отца, понимая, что он раньше, чем через три дня, не отойдет, со вздохом глядел в темный проем лаза, определяя себе место для ночлега.

Пленник своей родни почесал пятерней свалявшиеся волосы, отвыкшие от ухода за ними, присел на кучу соломы. То, что в сарае не оказалось и куска старой кошмы, Науканбек отнес к достоинствам во всем предусмотрительного отца. Ему хоть на голой земле валяйся, пока не смягчится сердце, не вспомнит, не пожалеет. «Эх, если бы жива была мама! Она не позволила бы издеваться чад своим младшим…» В таких размышлениях настиг его сон.

Науканбек спал долго, остаток дня и всю ночь напролет.

Не сразу сообразил, где он, когда раскрыл глаза. В герметически плотном узилище его было по-летнему душно. Богатыря пробудила жажда. «Эх, кружечку пивка бы! Куда попал? На дворе то ли сумерки, то ли рассвет. Сколь же я буду здесь торчать?»

Науканбек, опустившись на четвереньки, принялся шарить рукой по углам, отыскивая вилы или лопату. Старик предусмотрительно все убрал из сарая, кроме кормушек. Науканбек подошел к двери, приналег плечом. Куда там! Дверь даже не колыхнулась. Похоже, и эту его попытку освободиться отец предусмотрел, подпер снаружи шокпаром. Пленник взвопил, требуя воды. Никто не внял его мольбам и угрозам.

Жажда становилась невыносимой. Возможно, он саданул бы в дверь кормушкой, но продолговатое долбленное из дуба корыто покоилось на бревнах, врытых в землю, и закреплено было намертво. Что ни говори, делали тут все на совесть, для удержания в покоре бугая.

Внезапно под кормушкой что-то звякнуло. Оказалось, ведро, наполненное водой.

— Ч-черт! — ругнулся Науканбек, осторожно подымая посудину с влагой над кормушкой, превратившись в эту минуту в жаждущее животное. Пил долго, едва не поперхнувшись попавшим в дыхательные пути пустым колосом, прокашлялся. «Если отец оставил мне воду, должен быть где-то и хлеб», — думал провинившийся.

Парень еще два раза с силой пнул пяткой дверь. Она вроде бы подскочила на петлях и снова встала на пути к свободе плотным настилом доски-пятерика. Где-то жалостливо и обиженно, будто издеваясь над пленником, тявкала собачонка.

— Гады! — выдохнул пленник грозно.

Удивительно, что своя собака не отзывалась на буйство человека в сарае.

— Алыпсок! Алыпсок! — звал бывший хозяин ласкового обычно песика. И тот был куда-то уведен от места заточения.

Сжал возле ушек ведро ладонями и выпил оставшуюся воду. Ему требовалась посуда, чтобы гонять ее ногой по сараю и швырять со всего маху в дверь. Из ведра уже получилась жестяная лепешка, но никакой реакции за дверью сарая. И эту «музыку» домашние перетерпели.

Науканбек опустился на солому, зарыдал, как плакал от какой-нибудь обиды в детстве. «Все ненавидят меня!.. Жена, дети! Об отце и братьях говорить не приходится. Небось обсели большой стол в горнице, лопают картошку, облитую яйцами и запеченную в духовке, запивают кумысом или парным молоком. Жрут и болтают обо мне всякое! Глядишь, под шумок застольной беседы кто-нибудь из братцев извлек вроде бы забытую на время бутылочку… А на меня, голодного, только бочки катят… Пьют или не пьют сейчас?..» Напав на эту мысль, Науканбек больше уже ни о чем не мечтал. Дальше стакана с водкой его мысль давно не уходила.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Академик Снурников возвратился из экспедиции на Устюрт. По заведенному издавна правилу Сергей Архипович являлся к месту службы к одиннадцати. Начинал с разбора корреспонденции. Если выдавался час посвободнее, просматривал зарубежные журналы по геологии. До перерыва на обед никто не смел его отвлекать от четко спланированного занятия. Все знали: именно в это время чаще всего посещали академика идеи.

Но были люди, которые не считались со сложившимся распорядком ученого.

В дверь постучали, и в кабинет вошел директор института Хамза Жакупович Жарболов. Среднего роста, коротко остриженный, нестарый еще человек с порывистыми движениями и начальственно поставленным голосом. Звали его заглазно Ежом.

— Можно, Сергей Архипович? — спросил он скорее механически, потому что успел переставить ногу через порог.

Академик отложил бумаги. Он не любил лишних, не обязательных слов. А тут этот прозвучавший всуе вопрос, принадлежавший руководителю учреждения.