Дочитав письмо до середины, Казыбек взглянул на конверт. Штемпель показывал дату месячной давности. Значит, Меруерт получила письмо и не показала ему, оберегая от расстройства? Она носила в себе неважные вести из дому в одиночку, и все это в конце концов взорвало ее изнутри, обернулось неприятными объяснениями. «Славная ты моя! — думал Казыбек о жене. — Твое сердце разрывается на части между мною и детьми. Но разве ты не знаешь: едва перенесешься к дочерям и сыну, успокоишь материнское сердце, тотчас начнешь думать обо мне. Потянутся мысли вдаль, тягостные, словно бессонная ночь… А как быть? Какое из двух зол для тебя все же лучше?»

За завтраком Казыбек был необыкновенно весел, то и дело подшучивал над супругой. Выпив чай, заговорил с той же откровенностью:

— Я думаю, ты, Меруерт, права в своем желании быть с детьми. Если не передумала, сегодня же обращусь в посольство.

Меруерт оцепенела от его неожиданных слов. Она лишь вымученно улыбнулась и произнесла одно слово:

— Правда?

Увидела по лицу мужа, что говорит он серьезно. Объявив о своем решении, тут же сник, загрустил, как при расставании. Женщина кинулась в спальню и дала волю слезам.

Плакала громко, безутешно, навзрыд, переживая близкую разлуку с мужем. Казыбек понял: в ту ночь для него родилась какая-то другая Меруерт. Забудет ли скандал? Простит? Возвратится к нему после свидания с детьми? На эти вопросы может ответить лишь время…

На следующий день после нелегкой беседы с послом Казыбек позвонил в «Сонарем» и заявил о своем согласии продлить контракт, однако лишь на год.

4

Елемеса Кунтуарова не оказалось в кабинете, когда принесли телеграмму от Казыбека. Близился конец рабочего дня. Секретарша Каншайым поглядывала на часики. Ей надо было сегодня поскорее уйти со службы. Однако без разрешения начальника покинуть рабочее место не отважилась. Девушка нервничала, прислушивалась к шагам в коридоре.

Возле машинки лежало небольшое овальное зеркальце. Косясь одним глазком на стекло, Каншайым старательно подкрашивала губы, поправляла кончиком карандаша ресницы. Затем отыскала в столе пилочку, принялась обрабатывать и без того аккуратные ногти. Во всем ее облике и движениях чувствовались непокой, напряжение. Наконец появился Кунтуаров. Он размашисто шагнул через порог, не взглянув на секретаршу, толкнул двери своего кабинета. Девушка не стала ждать вызова, юркнула через обитые дерматином двери и молча положила на стол телеграмму с грифом «Молния». Елемес изменился в лице, будто услышал недобрую весть.

— Ничего плохого! — заверила Каншайым. — Ваш друг известил о приезде.

В последние дни Елемес чувствовал себя неважно. Сон рваный, несколько раз, неизвестно по какой причине, просыпался, капризничало сердце. Недовольный собою, трудно засыпая, думал о родителях, которые доживали в ауле одинокими, хотя вырастили кучу детей. Елемес был среди братьев и сестер старшим, помогал отцу с матерью выводить меньших в люди, а они, шедшие вослед, получив с его помощью кто какую профессию, будто по сговору, разлетелись от отцовского гнезда подальше. И опять на долю Елемеса выпадала забота о стариках, теперь уже до конца дней.

Телеграмма Казыбека ненадолго отвлекла кадровика от докучливых дум. «А-а, жив курилка! Подал голос наш путешественник! — радовался известию Елемес. — Впрочем, что за дурацкий вопрос: «Помоги отыскать мою семью, сообщи их адрес?» Розыгрыш, что ли?

Вспомнил всегда загадочное лицо красавицы Меруерт: «Неужто стрекнула куда певунья, пока муж в заграничной командировке?»

— Каншайым, разыщи-ка Меруерт Казтуганову, — приказал он секретарше.

— Уважаемый ага[20], я просила вас называть меня Катей, — ответила в тон ему секретарша.

— Не блажи, Каншайым! Родительское имя лучше… Оно и звучит красиво.

— Ну, Елемес Кунтуарович, поймите… Меня все подружки зовут Катей, по-городскому. Еще лучше Кэт… А родительское для аула только и годится.

Небрежные слова об ауле рассердили Кунтуарова:

— Кэт, говоришь? Забавно! У нас овечек так отгоняли… Вот что, малышка: Катя ты или Кэт, будь по-твоему… Найди мне все же Казтуганову! Живо!

Секретарша, обиженно поджав губы, ушла из кабинета. Минут через пять вернулась с сияющим лицом. Оказывается, ни сегодня, ни вчера Меруерт Айбатовна не выходила на работу, совсем не появлялась в министерстве.

— Что ты мелешь? — набросился на девушку кадровик. — Разве не вчера она здесь была?

— Опомнитесь, Елемес Кунтуарович! — Рыжеватая, с крупными конопушками на тугих щечках, Кэт откровенно злорадствовала над слабой памятью своего начальника. — Это было бурсигуни[21].

Плохое знание родного языка молодыми всегда выводило Кунтуарова из себя. Но сейчас слово прозвучало в устах девушки так бессвязно, что начальник хлопнул себя по коленке и расхохотался.

— Ну, ты совсем намудрила, Кэт-Катя! А ну-ка скажи, как будет позавчера? Не красней, пожалуйста, а то веснушки еще больше проступят. Ну-ка, я помогу: бурей…