Жаксыбеков невольно поежился и в сердцах заметил своему водителю:

— Коля, это тебе урок: как не полагается ездить через населенный пункт… Быстро гонишь, будто по полевой дороге, отсюда и хвост из пыли.

Старик, заметив, что его упрек понят, перевел разговор на другое:

— Говори, басеке[41], какими судьбами?

— Не успели с машины слезть, — настраивался на шутку Кали, — уже ругаешь. Сегодня небось и кружку воды для таких «хвостатых» пожалеешь?.. В Ускен едем, да вот завернули…

— Что пожелаете: ягненка зарезать или свежей рыбкой попотчевать?

— Спасибо! — ответил Жаксыбеков. — Скорее всего, рыбкой.

Старик проворно юркнул через калитку во двор, вернулся с ведром в руках. Кивнул на машину:

— Коня бы мне твоего на десять минут.

— Я сам сяду за руль, — предложил директор.

Старик с сомнением покачал головой:

— Не завез бы в болото… Но коль потянуло на зикретную беседу, так и быть, поеду с теректиром. Умные люди говорят: дурная примета, если бастык подчиненному прислуживает… Ладно, ладно, молчу…

Никакого садка с рыбой, как и ожидал Жаксыбеков, у деда в запасе не оказалось. Вблизи камышового затончика со вчерашнего вечера был заброшен вентерь. Пришлось снимать брюки и лезть за ним в воду.

Улов оказался небогатым: два сазана, несколько не набравших веса линьков, остальное — мелочь. Вдвоем аккуратно выбрали до хвоста. На ушицу хватит. Когда вернулись к машине, Токтасын сказал директору:

— Рассказывай, басеке, что у тебя там?

Жаксыбеков повел плечами, раздумывая вслух:

— Стоит ли?

Токтасын, подняв руку к глазам, с прищуром вглядывался в лицо важного гостя:

— Раз приехал, значит, было зачем? Наверное, опять младший мой что-нибудь выкинул?

— Как в воду глядели, Токтасын-ага.

— Нахлестался сопляк? — с гневом наступал старик. — Работать ленится? К бутылке потянулся? Ну, тогда дело швах: неделю сосать будет.

Директор мрачно молчал. Не проронив ни слова, он принял легкое ведерко из рук опечаленного деда. Лишь тогда заметил: руки его дрожали от гнева. «Может, я напрасно сказал Токтасыну о неурядицах с сыном? — подумал директор. — Одно расстройство старику, а помочь он едва ли сможет? Поздно все мы хватились. Да, поздно».

Принялся вспоминать: год, месяц…

«Когда Токтасын привел своего Науканбека ко мне от геологов? Осенью, в распутицу. Не больше двух лет тому… Парень был вроде в норме… Успел за это время спиться? Как это все могло произойти? Теперь вот даже в вытрезвитель угодил!»

Старик долго не мог прийти в себя от этой вести. Куда подевался его природный оптимизм!

— Что приуныл, отец? — пробовал расшевелить его Жаксыбеков.

Старик и про уху забыл, стоял с ведерком в руке возле реки.

Мотор завелся сразу, и они двинулись к аулу. Лишь на взгорке перед Белагашем. Токтасын, тронув директора за рукав, требовательно произнес:

— Говори до конца уж! Что он там напроказил?

Жаксыбеков успел мысленно не раз обругать себя за несдержанность: «Нашел в ком искать союзника в борьбе с шалопаем!»

— Да ничего особенного… Дома там скандальчик у них с женой. Чего не случается. Худо, что она пошла жаловаться. В общем, видел я сына твоего вчера в казенном доме[42].

— Хуже не придумаешь! — всплеснул руками дедушка. — И чего им с женой неймется? Выходит, и сына аллах не вразумил совладать с женщиной? Эх-хе-хе.

Старик не удовлетворился сообщением о скандале в семье Науканбека. Он лучше «теректира» знал своего младшего отпрыска. Бедовая у него жена, остра на язык, да и сам-то он хорош. Пришлось Жаксыбекову выкладывать все начистоту еще до того, как была сварена уха. И был его рассказ долгим, с подробностями, неприятными для обоих собеседников.

— Науканбек — хороший человек и специалист, каких поискать, — говорил неторопливо Кали Нариманович. — Но в последнее время странные вещи происходят с ним: на работу опаздывает, а то и вовсе не выходит… От людей правды не скроешь. Пьяные компании, драки… Словом, джигит покатился по наклонной. А вчера я увидел его посередине улицы с метлой в руках… На пятнадцать суток отлучили от рудника, выгнали на посмешище всему городу… Можно было спасти его от позора, но так уже случалось с ним не раз. Никаких себе упреков, а над нами всеми, возможно, посмеивается… Над нашей слабостью и жалостью. Вот, мол, я каков, что ни вытворю, как с гуся вода… Похоже, надо нам сообща браться, отец. Потому и начал я этот разговор. Знаю, Токтасын-ага: отцу вдвойне тяжелее слышать такие речи о родном сыне… Будем надеяться на то, что Науканбек пересилит в себе слабость, образумится. Но лучше уж остановить вовремя.

— Подожди мне, прохвост! — горячился старик. — Доберусь до тебя, окаянный!

Жаксыбеков, придерживая его за руку, проговорил извинительно:

— Не обессудь, Токтасын-ага, за мужской разговор. Я так думаю: лучше вовремя одернуть, чем умываться слезами после.

— Э-э, сынок… Я-то уж знаю, как мне поступить с паршивой овцой! Ты над ним рукой водишь два года, а я — всегда, пока жив. Не для того на свет пускал, чтобы он, шельмец, всем нам туманил этот свет…

Не задалась на этот раз уха у Токтасына-аги. Недосолил ее старик, что ли? Ели без всякого аппетита, а хозяин к своему вареву даже не притронулся.