«На какую сделку готов пойти со мною Кудайбергенов? — искал ответа доктор геологии. — Чем готов поступиться этот таежный медведь и обжора?»

С той встречи Табаров возвратился к себе в гостиницу измотанный ненужным занятием и обозленный. Кудай был в целом удовлетворен встречей гостя. Старший по возрасту нагловато прощупывал младшего, не желая так просто уступить приезжему человеку роль хозяина в этом районе. И директор, и ученый разошлись, зная, что главное сражение еще впереди… Судьба разведки будет решаться, видимо, не на коллегии министерства, а в партийных органах. Предстоит бескомпромиссная схватка. Каждый из них готовился к очередному раунду поединка. В гостинице Табаров листал свои записи.

«Полезные ископаемые были известны в этом краю еще в очень давние времена. Исследователи называют их чудскими копями. Такое обозначение закрепилось в геологической литературе с конца XVIII века, со времен путешествия в казахские степи ученого П. Палласа.

На мой взгляд, утверждение это ошибочно. Трудно предположить, что древние племена эсты, заселявшие в те времена берега Онежского озера и Северной Двины, называемые чудью, могли иметь отношение к раскопкам в далеком от них рудном крае. Слишком нелогично! Ошибку академика Палласа современные исследователи повторяют механически, безоглядно, не вдумываясь в отсутствие логической связи с фактами.

Смею утверждать: копальни в древности принадлежали коренным жителям Востока. Кто они такие? На этот вопрос должны ответить историки. Здешние первопоселенцы были искусными рудознатцами, владевшими ремеслом не хуже соседних с ними народов. Предположительно рудокопы являлись тюркоязычными тайпами, оставшимися в казахском межгорье после нашествия монголов. Тайпы смешались с местными жителями. В то время они выплавляли за год три-четыре тонны цветных металлов. В рудном крае действовала развитая промышленность. Ее продукция вывозилась в Китай, Иран и в Восточную Европу…

Вот данные для размышления: количество выплавляемого олова в Калбе покрывало тогдашние расходы металла на территории, равной нынешней Франции…»

Табаров перевернул страницу, потянулся к ручке. На предстоящей встрече в областном комитете ему придется говорить не об истории горнорудного дела на юго-востоке страны, а о завтрашнем дне обширного региона. Обком — не научный симпозиум, где можно излагать пространные гипотезы по тому или иному вопросу. Партийные руководители прежде всего практики, им требуется реальная раскладка возможностей: люди, полезные ископаемые, недра, гектары плодородных земель, города и малые деревеньки — все это должно быть сегодня, завтра, всегда. Каждый человек хочет верить в то, что он нужен людям, а общество заинтересовано в нем.

Табаров отодвинул от себя тетрадь в коленкоре. Взяв чистый листок, написал сверху: «Сто девяносто лет — десять миллионов тонн». Дважды подчеркнул. Цифры порождали в его голове вереницу мыслей. Давно хотелось посчитать взятое из глубин количество руды за время добычи, начиная с 1727 года, когда здесь впервые были обнаружены медные залежи. В геологическом фонде таких сведений предостаточно, имеются данные зарубежных концессионеров: сколько ими вложено в строительство средств, получено прибылей, извлечено руды вплоть до 1917 года. А сколько взято здесь после революции? Миллионы тонн! Надо уточнить…

Табаров размечтался. Его волновала близость открытия. Забегал по комнате, не замечая того, что рассуждает вслух:

— Я еще докажу вам, друзья-недруги! Запасы нетронутых руд перетянут добытое за два с половиной века! Когда назову цифру прогнозов, вы рот разинете от удивления! Лопнете от зависти: ходили по руде, сном-духом не ведали…

Ученый постоял у окна, определяя свою позицию в завтрашней схватке с противниками его теории. Главным в его кратком докладе будет не просьба продолжать разведку во что бы то ни стало, а сопоставление цифр: сколько залежей обнаружено и что поднято на поверхность. Пусть подумают местные специалисты, за кем идти.

Окна гостиницы выходили на реку. Взгляд ученого упал на спокойную поверхность воды. Река в этом месте, подпертая в нижнем течении плотиной, размашисто уходила вширь в пространный залив, напоминая морскую лагуну. Всю эту громаду подспудного течения влекло в глубокие бетонные ямы, где вращались лопасти турбин. По краям залива за ночь образовалась ржавая оторочка пены. Под легкой зыбью валки пены шевелились, покачивались и отплывали грязными клочьями в сторону.

Цвет воды в заливе менялся, становясь к середине дня все более темным. Изредка поверхность водоема освещалась прорвавшимися из-за туч золотистыми лучами.

С утра Табаров видел на реке одиночные фигурки рыболовов и любителей ранней прогулки. Люди сидели в лодках, вяло пошевеливая веслами, тихо удалялись, превращаясь в едва заметную точку на горизонте. Сейчас на реке было пустынно. Задерживалась где-то рейсовая «Ракета», приходящая сюда в девять тридцать. На другом берегу плоско раскинулись луга. В заречье паслось несколько светло-бурых коров. Ученый улыбнулся: вот истинная картина здешних мест — современный город с высокими каменными строениями, трамваем, потоками машин, с бетонными набережными, а за полоской воды — первобытная дикость с нетронутой падью и кедровой рощей. И вечный признак обитания — домашние животные… Все здесь выглядит незыблемым, установившимся в своих нечастых переменах от века… «А я приехал, чтобы совершить чуть не революцию в геологии! Убедить здешних «богов» в их неправоте, навязать свою волю, заставить не только жить, но и думать иначе!»