Вскочив, Амальтея моментально уселась снова, кутая ноги подолом своего, к счастью, длинного платья.

В пришедшем она узнала молодого человека, которого много раз прежде видела там и сям по округу, не разведывая, кто такой этот один из множества наезжающих господ; в ее память врезалось мечтательное выражение его больших глаз, не гармонирующее с насмешливо приподнятыми углами губ, сложившихся как бы в горькую усмешку над своей собственной судьбой.

– Ох, сестра!.. я не знал, что ты тут, – оговорился Ультим, в нерешительности остановившись в дверях беседки, – вот этот сосед желает повидать нашего отца.

– Если угодно, присядь! – обратилась молодая девушка к Виргинию, – отец мой, я думаю, скоро вернется.

Она подумывала тайком, как бы ей изловчиться, придвинуться незаметно к тому месту, где лежат ее сандалии, и потихоньку, пока гость усаживается, продвинуть их из-за лавки в такое место, где можно незаметно прицепить к ногам.

Дочь управляющего совестилась появиться пред соседом босою, как заурядная невольница; по своему характеру Амальтея была горделива до щепетильности, любила щеголять, производить на всех хорошее впечатление и наружною благопристойностью вида фигуры, и обворожительною любезностью обращения, любила, чтоб после встречи с нею каждый чувствовал себя счастливым, довольным.

Амальтея вовсе не была кокеткой, но не могла говорить ни с кем, не стараясь понравиться, – это было у нее одною из природных, неизгладимых сторон характера.

– Мне жаль, что отца нет, – сказала она.

А так как Виргиний ничего не отвечал, она заговорила о другом.

– Стоит холодная погода, не правда ли?

– Да... к вечеру будет холодно, – ответил Виргиний.

Он ее знал, помнил ее лицо, она была уверена в том, и от этого в ее сердце возникла как бы близость с этим человеком.

– В начале февраля такой холод редкость! – продолжала она разговаривать с пришедшим.

– Это, мне помнится, и прежде бывало, – возразил Виргиний сконфуженно, – у нас часто февраль выходит холоднее января.

– Бывает, – согласилась Амальтея.

Они замолчали, не находя дальнейших разговоров. Девушка пытливо осматривала пришедшего. Его горделивость осанки и смущение, робость тона речи не вязались между собою и с простым, скромным, хоть и хорошим платьем, грустным выражением, затаенной горькой усмешкой.

Амальтея решила мысленно, что он бродячий философ, принятый в семью соседних помещиков, и пришел ради осмотра усадьбы из любопытства. Она видела этого человека и прежде всегда праздным, толкающимся в народе без дела. Она не спрашивала, кто он такой, но часто слышала споры своего отца с деревенскими старшинами относительно вреда или пользы деятельности всевозможных чтецов, писцов, стихотворцев и др. бродячих субъектов этого рода из греков, этрусков, карфагенян, наводнявших деревни по праздникам, прилипавших иногда на житье в богатый дом ради щедрых подачек за ничтожные услуги.

Предположение, что пришедший – бродячий философ, придало ему сильный интерес в глазах девушки.

Еще не зная что Амальтея дочь управляющего Турновой усадьбы, Виргиний прежде считал ее свободною поселянкой зажиточной семьи, гордячкой, кичащейся стадом овец, задающей тон в своей деревне, и ненавидел ее за щегольство, насколько мог ненавидеть хорошенькую девушку, когда она прохаживалась перед ним при его прогулках по окрестностям дедовской виллы.

Он оглядел полуразвалившуюся беседку в заброшенном саду вельможи с презрительной миной, причем выражение его меланхолических глаз имело в себе чисто драматическую тоскливость.

Это испугало Амальтею; ей хотелось уйти из беседки, и она ушла бы непременно, если б только ей удалось незаметно прицепить сандалии к подошвам ног, но сделать это было не столь легко, как всовывать ступни в туфли, которых почти никто тогда еще не носил в римских деревнях.

Амальтея не знала, что ей сказать еще нелюбезному гостю, и она ежилась на своем месте, готовясь убежать от него босою, отложив щепетильность относительно этой небрежности своего туалета, но Виргиний сам заговорил с нею, продолжая тему о погоде и дороге.

– У нас в Риме есть многие, кто никогда не выезжал в деревню, от этого они не имеют понятия о ней, не знают, что такое деревня зимою.

– Они не знают, как здесь на просторе полей и лесов хорошо?

– Нет... того, как здесь ужасно!.. эти зимние разливы ручьев... наводнение болотных топей...

Он принялся говорить вкривь и вкось о деревенской жизни, из чего Амальтея поняла, что он совсем не смыслит ничего в сельском хозяйстве и оценивает деревню только с точки зрения стихийных неудобств. Это еще больше убедило ее, что он бродячий философ.