– Здравствуйте, фрау Михаэлис.

Кое-как оборачиваюсь. Передо мной Андреа Брандт. Она не особенно изменилась. Разве что теперь улыбается, правда, едва заметно.

– Слышала, что произошло ночью, – говорит она. – Вам следовало бы предоставить это все нам.

Прошлая ночь. Не сразу понимаю, о чем она. Все это уже позади.

Ничего не отвечаю.

– Ну да, как обычно, – говорит Андреа. – Рада, что с вами все в порядке.

– Спасибо.

Показалось, что она хочет еще что-то сказать. Может, только сейчас она поняла, что пару месяцев назад она со мной говорила по телефону. Свидетельница, которая позвонила, а потом положила трубку. Но она лишь слегка пожимает плечами, говорит мне: «Всего хорошего!» И уходит.

Продолжаю ковылять, добираюсь до выхода, оглядываюсь. Принимаю решение. Переставляя костыли, шаг за шагом, думаю, сколько всего надо сделать. Поговорить с адвокатом. С родителями. Забрать Буковски. Позвонить в издательство. Литературному агенту, чтобы она была в курсе, когда начнут звонить из газет. Выспаться. Принять душ. Подумать, где жить. Потому что возвращаться в свой дом не хочу, по крайней мере, какое-то время – последний раз, когда я вошла в него, он не выпускал меня больше десяти лет. Надо поговорить с кем-то по поводу моих панических атак, которые теперь, когда худшее позади и речь уже идет не просто о выживании, становятся большой проблемой. Столько всего надо сделать. А вместо этого я стучу в дверь, за которой скрылся Юлиан, и распахиваю ее.

– Можно войти? – спрашиваю я.

– Конечно. Прошу. Входите.

Впервые у меня есть время спокойно его рассмотреть. Он сидит за огромным, в идеальном порядке столом. Выглядит хорошо.

– Правда?

– Ну да, входите.

– Нет, я имею в виду другое. Мы опять на «вы»? Это правда?

Впервые за сегодняшний день он смотрит мне в глаза.

– Ты права, – говорит он. – Это действительно глупо. Садись.

Падаю на стул, который он мне предложил, устраиваюсь поудобней, прислоняю к его столу свои костыли.

– Зашла сказать спасибо, – вру я. – Ты меня спас.

– Ты сама себя спасла.

Какое-то время мы молчим.

– Ты был прав, – наконец говорю я. – Это было убийство на почве личных отношений.

Он задумчиво кивает. Мы опять молчим, только на этот раз куда дольше, упорней и неприятней. Слышно, как на стене слева от меня тикают часы.

– Я никогда не считал, что это ты убила сестру, – говорит вдруг Юлиан.

Удивленно смотрю на него.

– Ведь именно об этом ты хотела спросить?

Киваю.

– Никогда не считал.

– Но когда я тебе позвонила тогда, ты же… – начинаю я, но он не дает мне закончить.

– Линда, я ничего не слышал о тебе почти двенадцать лет. И вот ты неожиданно звонишь, будишь меня среди ночи и спрашиваешь о подобных вещах. Не «алло, как дела, извини, что так долго не объявлялась». Как, по-твоему, я должен был реагировать на все это?

– Вау, – говорю я.

– Вот именно. «Вау». Так я и подумал.

– Но постой. Ведь это ты должен был объявиться. У нас же был уговор. Ведь это ты был женат. И сам сказал, что дашь мне знать, когда захочешь увидеться, – гневно выпаливаю я.

Раздражение мое вскипает и переливается через край. Горькое, вязкое, двенадцатилетней выдержки.

– Впрочем, это уже не имеет значения, – продолжаю я. – Извини, что разбудила твою подругу. Больше такое не повторится.

Пытаюсь встать. Нога болит.

Юлиан растерянно смотрит на меня. Потом вдруг на губах у него появляется улыбка.

– Ты считаешь, что Лариса – моя подруга?

– Ну хорошо, невеста, жена… Тебе виднее.

Не могу управиться с костылями и, обессиленная, оставляю их.

– Лариса моя сестра, – говорит Юлиан с улыбкой. – Вообще-то она живет в Берлине.

Сердце мое начинает биться с пятого на десятое.

– Ой, – глуповато восклицаю я, – а я и не знала, что у тебя есть сестра.

– Ты много чего обо мне не знаешь, – продолжая улыбаться, говорит Юлиан.

И снова становится серьезным.

– Кстати, Линда, я ведь подал знак, объявился.

– Не рассказывай мне сказки. Я так ждала тебя все эти годы.

Он молчит, словно пораженный громом.

– Помнишь наш разговор о литературе? – спрашивает он наконец.

– При чем здесь это?

– Помнишь? Наш первый настоящий разговор? На ступеньках моего крыльца?

– Конечно. Ты говорил, что не любишь прозу, она тебе мало интересна, предпочитаешь стихи.

– А ты сказала, что вряд ли полюбишь стихи. И я ответил, что возможно, когда-нибудь, постепенно, не торопясь, я попробую убедить тебя в обратном. Помнишь?

Я все помню.

– Да. Ты сказал, что мне надо почитать Торо или Уитмена, они могут научить меня любить стихи.