В вагоне к Мишеневу подсела молодая женщина в ротонде. Она часто подносила руку к щеке, и страдальческое выражение ее лица вызывало сочувствие.

— Зубы? — спросил Герасим.

— Вы угадали, — отозвалась женщина, — была у дантиста.

Они помолчали.

— А вы, случаем, не фельдшер?

— Нет, учитель…

Женщина обрадованно подняла голову, поправила модную широкополую шляпу. Светлый взгляд ее задержался на Мишеневе.

— Я тоже учительница, — сказала она, — возвращаюсь в Миньяр.

— Счастливое совпадение… Вы давно там?

— Семь лет. Сама-то я из Златоуста…

Случайный дорожный разговор, но он напомнил Герасиму Михайловичу о том времени, когда работал в поселке Рудничном. Давно он не был в Синегорье! Прошедшее рисовалось ему крохотным мирком по сравнению с тем, что видел за границей. Рудничное! И все же эта маленькая точка не затерялась для него на огромном земном шаре, притягивала, была дорога и незабвенна.

Облокотясь на столик, он смотрел в окно. Извивалась в зарослях ивняка Белая, горели в низинах рясные кусты рябины, млел объятый медным пламенем осинник, золотисто курчавились березы. И все это такое родное, волнующее! Припомнил, как взгрустнулось ему, когда сидел в рыдване Петруся, переезжал границу, а позади оставался такой же березняк, объятый предзакатным солнцем.

За Аша-Балашовской станцией равнинные просторы кончались. Распласталась горно-лесистая местность.

— Отсюда и начинается наш Южный Урал, — нарушила молчание учительница. — Сразу за станцией поднимается скала, через версту — другая. Наша русская Швейцария…

Мишеневу нравилась влюбленность учительницы в родные места, ее восторженность. Но напрасно она сравнивает уральские пейзажи с швейцарскими. Подмывал соблазн сказать: «Видел Швейцарию, проезжал Францию, Бельгию, знаю Англию».

— Вы бывали в Швейцарии? — спросил он.

— Мечтаю съездить…

— Вот съездите и увидите, что Урал красив одним, а Швейцария — другим. Но нет ближе сердцу места, где родился и вырос.

— Это верно! — живо отозвалась учительница, — красота познается в сравнении.

— Простите, как ваше имя? — поинтересовался он.

— Надежда.

— По батюшке?

— Зовите так.

— Герасим Михайлович, — отрекомендовался Мишенев.

— Вот и познакомились, — она протянула маленькую ладонь, — я всегда бываю рада новому знакомству…

— У вас, Надежда, должно быть много друзей.

Она пожала плечами.

— Знакомых больше, чем друзей, но я довольна. Есть и в Миньяре славные люди.

Мишенев поинтересовался, кто они, эти люди.

— Ну, наша врачиха Наталья Александровна… Чудесная женщина. Внимательная ко всем.

— Вы хорошо знаете ее?

— Как же! Вместе занимаемся в рабочей школе по воскресеньям. У нее своя библиотека. На вечерах в Народном доме часто бываем.

— Должно быть, добрая душа у вашей врачихи, — проговорил Мишенев.

— Удивительная! — подхватила учительница. — И на все у нее хватает сил, жизнелюбия, хотя… — Надежда посмотрела на Герасима Михайловича: — Нередко и тоскливое настроение навещает ее. Говорят, у нее муж за границей и не возвращается. Жить в разлуке несладко…

Учительница замолчала. Поезд подходил к станции. Вдали виднелись разбросанные по отрогам домики. По перрону чинно прохаживался городовой.

— Вот мы и приехали, Герасим Михайлович.

Мишенев взял плетеную корзинку. Предупредительно поддерживая спутницу под локоть, помог ей выйти из вагона.

Легкий ветер пошевеливал пыль на перроне и вдоль железнодорожных путей, Надежда придерживала рукой слетавшую с головы шляпу. Они вошли в пустой вокзал с грязными окнами и прошагали к выходу. У коновязи стояла пролетка, на козлах дремал извозчик. Мишенев посадил Надежду в пролетку, протянул руку.

— А вы?

— Я еще задержусь. Жду знакомого.

А когда покатилась пролетка, он снова зашел в вокзал, выглянул на притихший, уже безлюдный перрон и зашагал по булыжной мостовой в поселок. Земская больница находилась на полпути. «Между двух скал», как сказала Бойкова.

За мостом, на развилке дорог, слева, одиноко виднелось приметно окрашенное в желтый цвет длинное здание. Герасим Михайлович постоял, отдышался и, расстегнув пальто, начал торопливо подниматься по торной тропке.

Было условлено: он придет к Плехановой на прием, через сестру передаст записку.

Наталья Александровна тотчас вышла в приемную и, прежде чем обратиться к Мишеневу, сняла пенсне на черной тесемке, чуть отвела в сторону, придерживая пальцами за прищипы. Герасим перехватил взгляд ее прищуренных глаз.