Боже, как все гадко! Как мерзко на душе! И как ей не хочется даже прикасаться к этому пакету с деньгами.

Можно ведь сказать: тебя купили за эти бумажки, поигрались, унизили, бросили кость — ешь! Грызи! Радуйся! Ты взяла деньги, ты за эту сумму продала свое тело. А сумма-то! Ого-го! Да любая проститутка тебе только позавидует. Сколько башлей за одну ноченьку! И ты еще о чем-то думаешь, терзаешься? Дура да и только.

— …Идем, я тебе их фотографии покажу, — Татьяна пригласила Марийку в спальню, где висели в хороших рамках большие снимки ее мужчин — сына и мужа.

Марийка, печальная, стояла перед фотографиями, молчала. Что тут скажешь?

— Не верится даже, что их нет, — тихо говорила Татьяна. — Лягу спать, а сама жду. вот-вот зашуршит ключ в замке — Алеша с работы пришел. А Ванечка не звонил, он тихо так стучал, не хотел отца будить, он у нас рано спать ложился, жаворонок. Слух у меня хороший, я каждый шорох на лестничной площадке слышу…

— Неужели милиция не может найти убийц вашего мужа, Татьяна Николаевна? — Марийка все же разволновалась, спазм давил горло, душил. Ей еще не приходилось так близко, напрямую, встречаться с горем. Знала, что существуют преступления, кого-то грабят и даже убивают, насилуют, но жизнь до сегодняшнего дня оберегала ее. С миром преступников она не сталкивалась. В ее представлении они все выглядели угрюмыми, с низкими лбами дебилов, с лицами, лишенными всякой мысли, вечно пьяными, грязными… А теперь она знает, что эти люди могут выглядеть по-другому — высокообразованными, с прекрасными манерами, умеющими красиво рассуждать, говорить обворожительные комплименты, дарить цветы… бр-р-р-р… Суть-то все равно одна — скотство, цинизм, мерзость. Вот она стоит сейчас рядом с женщиной, чье горе не перескажешь обычными словами, не сыграешь с предельной достоверностью на сцене. Какие надо иметь силы, чтобы пережить гибель самых близких людей и не сойти с ума?! Что может быть страшнее?

— Да ищут, — слабым безнадежным эхом отозвалась Татьяна, вытирая ладонью мокрые щеки. — Я же тебе рассказывала. Голову Алексея нашли, а больше ничего. Люди в зверей превратились, и человеческого языка уже не поймут. Хотя любой зверь такого делать не станет… Ладно, дочка, пойдем в гостиную, вон, кажется, и Лиза пришла, звонят в дверь.

Нет, звонила соседка, попросила консервный нож (свой куда-то запропастился), вернувшись, Татьяна продолжила прерванный разговор:

— Мы должны друг дружке помогать, дочка, иначе нам не выжить. Как прутики на венике нас поодиночке поломают. Я тебе от чистого сердца решила помочь, ты не думай ничего плохого. Вижу: сидишь, ревешь. Значит, обидели человека, и он не знает, как быть. Я понимаю, Марийка, тебе тяжело. Ты не такая, как нынешняя молодежь, я это поняла. И деньги я тебе посоветовала взять, а не таскаться по милициям и судам. Ты тут одна, никто за тебя не заступится. Можно, конечно, и завести уголовное дело, только тебе тут жить не дадут, уезжать придется. Я знаю людей, пожила. Что делать? Приходится, вот, утереться и дальше жить. С обидой в душе, я понимаю, с оскорблением и позором. Но — потерпи, осмотрись. Отомстить никогда не поздно. Ты думаешь, я убийцам мужа прощу? Никогда в жизни!

Марийка внимательно слушала Татьяну, во многом соглашалась с ней. Конечно, что она может сейчас? Влиятельных связей у нее в городе нет, живет здесь на птичьих правах, снимает угол у одной подслеповатой бабки, а у Городецкого с Дерикотом — деньги, влияние, власть… Она высказала свои мысли Татьяне, и та поддержала ее.

— В том-то и дело, дочка. На колени они тебя поставят окончательно, потерпи. Прощать — не прощай, но подумай сначала, как обидчиков проучить. Городецкий с Дерикотом этим попались, конечно, и миллионы тут же нашлись, лишь бы дело замять, испугались. Но сговорчивые они до поры до времени, ты особенно на их великодушие не надейся, будь поосторожней.

— Может, мне вернуть деньги, а, Татьяна Николаевна?

— Ну зачем, что ты! — Татьяна сдержанно засмеялась. — Столько мы с тобой энергии на них потратили… А вообще решай: в милицию обратиться еще не поздно. Я теперь в свидетели могу пойти — Городецкий при мне деньги передавал.

Марийка подумала, потом вышла в прихожую, где лежала ее сумка, вынула оттуда пакет с деньгами. Вывалила их на кухонный стол, сказала Татьяне:

— Возьмите половину, Татьяна Николаевна! Куда мне столько?

Татьяна улыбнулась, обняла девушку.

— Ну что ты, дочка! О чем ты говоришь?! У тебя несчастье, а ты мне деньги предлагаешь.

— У вас тоже несчастье и похлеще моего! И без работы вы сидите, и гости у вас! — горячо говорила Марийка, уверенная в своей правоте и желании как-то отблагодарить свою названную крестную. — Вы даже не представляете, как вы меня поддержали! Я ведь, когда вышла из дома Анны Никитичны… я просто с ума сходила! Думала, выйду сейчас на проспект и под троллейбус брошусь… так у меня было гадко, паскудно на душе! Мама далеко, — да я бы ей этого и не рассказала. Мы как-то не понимали друг друга. Подружки подставили! К кому идти? Кто выслушает, поймет, поможет? А тут — вы. Возьмите деньги, крестная, я прошу вас! Они все равно, видно, нечестные, потому что у таких людей были…

— Да деньги у Городецкого — наши, трудовые, — Татьяна перебирала пачки, — такие деньжищи, Бог ты мой! Никогда миллионы в руках не держала! Я сначала не сообразила, с кем дело имеем. Когда ты сказала, думала, фамилия знакомая. Вспоминала-вспоминала — где я ее слышала? А потом дошло! Акции свои глянула, которые я в «Мечте» покупала, а там черным по белому: Городецкий А. М. Наш президент, глава акционерного общества, представляешь? Вот где довелось увидеться. Я же его никогда в глаза не видела, на собрания акционеров не ходила. Разок дивиденды получили мы с Алексеем, вот и все. Даже своих не вернули. А сулили — золотые горы, во всех газетах и по телевидению эту «Мечту» нахваливали. Людей возле офиса — тысячи! И мы тоже с Алексеем прикидывали: вот Ванечка вернется из армии, а мы на дивидендах ему миллиончики и заработаем… на свадьбу, может, и на машину. Только, чувствую, ничего я не получу…

Она резко переменила тему, посмотрела на Марийку ласково, совсем по-матерински:

— Мечтала я о такой вот невестке, как ты, Марийка. Мы же с Ванечкой видели тебя тогда, в спектакле.

Только он тихий у меня, несмелый был. Не подошел бы, конечно. Что ты! Артистка! Он только собирался в институт поступать, а тут армия…

— Ты вот что, моя хорошая, — сказала она, запихивая деньги назад в полиэтиленовый пакет. — Забирай свое богатство, на книжку, что ли, деньги отнеси, пригодятся. Жизнь, она еще может повернуться и по-другому.