Та подчинилась, выразительно при этом глянув на актрису — подумаешь, цаца!

А Захарьян, что называется, завелся с полоборота. Таким гневным, злым, Марийка, пожалуй, не видела его никогда.

— Что значит «не буду раздеваться»? — почти заорал он. — Кто здесь режиссер? Ты или я? И почему ты мне говоришь это сегодня?

— Да, я актриса и…

— Вот поэтому ты и должна выполнять то, что тебе говорят, что уже согласовано и отработано на репетициях. Ты, может быть, и Бунина перепишешь, а? Аленка, например, вошла в шалаш, поцеловала Митю, рассказала ему деревенские новости, взяла деньги и ушла. Так? Или вообще в шалаш не заходила…

— Бунин не писал, что Аленка раздевалась, — стояла на своем Марийка. — Она-то как раз целомудренная молодая женщина, хотя и не устояла перед деньгами, да лишь, извините, юбку в шалаше подняла.

— Ха-ха-ха! — нервно, очень театрально захохотал Захарьян, откидывая назад красивую, в мягких волнах ухоженных волос голову. — Юбку она подняла. Да мне плевать, что там в повести написано. Я поставил спектакль по ее мотивам, понятно? По мотивам. Значит, я волен кое-что и изменить, дать той или иной сцене свою трактовку. Так было решено, и так мы репетировали. И если на премьере Зайцев малость перестарался и не сдержал мужского своего напора, то на это ему указано, может, я еще ему и выговор объявлю. Хотя рука не поднимается, поверь! Не поднимается! Играли вы оба блестяще! По высшему классу! По столичному. Мы еще повезем этот спектакль в Москву, попомни мои слова! Тебе еще будут аплодировать на Таганке или в Лейкоме!

— Перед детьми я раздеваться не буду, Михаил Анатольевич. Хоть что со мной делайте! — твердо сказала Марийка.

Встревоженные, привлеченные громкими голосами, возле них начали собираться актеры, все, кто находился поблизости от сцены, перешептывались — «Что случилось? О чем речь?»

— А не будешь — уволю! — грозно произнес Захарьян и шагнул в сторону, едва не оттолкнув Марийку. Рыкнул на актеров: — По местам прошу. Через три минуты начинаем.

И уже откуда-то из глубины сцены, довольно громко, так, чтобы его слышали, говорил:

— Командуют тут, понимаешь. Два раза выйдет на сцену — и уже великая актриса. Не будет она раздеваться. Иди в таком случае на завод, в охрану, напяливай телогрейку с наганом и стой… Тут театр, милочка, искусство! И мы зарабатываем этим искусством. И я вас кормлю, если на то пошло. Я виноват, что пришло такое время? Рынок, черт бы его побрал! Зритель хочет видеть и обнаженных, и эротику — что поделаешь? Он деньги платит.

Голос Захарьяна перебил другой, женский — шум стих. Голоса их поспорили на невысоких уже тонах, легонько припирались, а потом удалились, затихая, поладили, словно в косу сплелись…

Катя с Саней заняли места в декорации, занавес дрогнул, как-то нехотя раскрылся, началось первое действие. Мальчишки и девчонки завороженно смотрели на сцену, на то, как Митя целовал и обнимал Катю, хихикали, толкали друг друга локтями.

Марийка, точно ее пригвоздили, истуканом стояла на том самом месте, где ее оставил Захарьян, смотрела из-за тяжелой бархатной кулисы на детей (их лица в первом ряду были хорошо видны, освещались со сцены отраженным светом), думала: «Нет, они не должны это видеть, не должны! Это преступно. Кто вырастет из этих мальчишек и девчонок? Зачем мы учим их всяким гадостям, показываем непотребное?»

«Уволю! — гремел в ушах голос Захарьяна. — Я вас кормлю! Тут театр, милочка, искусство!.. Иди на завод, в охрану!»

Взгляд Марийки в который уже раз упал на электрощит, на таблички с грозными предупреждениями, на череп с костями. Она знала, что этим рубильником отключают поворотный механизм сцены, что стоит внизу мощный двигатель, который потребляет большой, сильный ток.

«Вот и хорошо, — успокаиваясь, беря себя в руки, холодно уже рассуждала Марийка. — Сцену я отключу. Шалаш сегодня уже не появится. И сама я никогда не выйду на эту сцену. Никогда! Я больше ничего не буду здесь делать — ни раздеваться, ни барахтаться голой в шалаше под смех и улюлюканье жирных котов…»

Она подошла к рубильнику, рванула вниз теплую пластмассовую рукоять. Потом, глубоко вздохнув, взялась обеими руками за голые металлические пластины, и от мощного удара, пронзившего молодое, полное сил тело, невольно и громко вскрикнула. Какие-то секунды тело ее трепетало, билось под высоким, сжигающим все живое напряжением, а потом мягко, мертво уже осело на пол, легло под щитом и затихло.

На сцене, за кулисами, начался переполох; занавес спешно задернули, и школьники в недоумении затопали, засвистали…

— «Скорую»! Вызовите «скорую»! — истерично требовал чей-то голос. — Полозову током ударило. Наверное, она по неосторожности прикоснулась к рубильнику.

— Нет! Она нарочно, специально! Сама! Она взялась за него руками! — говорил другой, потрясенный девичий голос. — Я видела, еще крикнуть хотела, я поняла, что она задумала. Но спектакль же шел!

Примчалась наконец «скорая». Врач — молодой парень с фонендоскопом поверх белого мятого халата — торопливо прошествовал на сцену, за кулисы, где на полу лежала Марийка, склонился.