в тихом пансионе на берегу Женевского озера. Письмо Тальни-

кова сохранилось, и я приведу несколько строк из него: «Знаю,

дорогой Георгий Валентинович, что Вы всех принимаете радушно

и гостеприимно, но мне бы хотелось — потому и пишу Вам,—

чтобы П. Н. с женой нашли в Вашем доме и в Вашей семье

больше, чем радушных хозяев, а друзей, которые могли бы по¬

мочь им указаниями и советом. Быть может, П. Н. даст в Женеве

вместе с любителями из русской колонии спектакль, часть сбора,

конечно, может пойти на благотворительные цели» 17. Все так и

случилось. Орленева и Павлову приняли в доме Плеханова как

дорогих друзей. И вскоре после приезда к ним явилась делегация

студентов с просьбой дать несколько спектаклей с участием мест¬

ных любителей, преданных искусству и готовых ночи напролет

учить роли. Орленев согласился, отложил в сторону тетрадки с за¬

писями для «Гамлета» и стал подбирать труппу для «Преступле¬

ния и наказания» и «Привидений».

Народу в его тихую квартиру с красивым видом на Женев¬

ское озеро пришло так много, что поначалу он растерялся. Кого

же из собравшихся выбрать и по какому признаку? По фактуре,

или, как теперь говорят, по типажу? Но это очень ненадежно.

И Орленев расспрашивает пришедших к нему молодых людей об

их интересах и занятиях. И какое открывается перед ним скре¬

щение судеб у этой России в изгнании: безусые мальчики и люди

под сорок, бежавшие из каторжной тюрьмы и по своей воле

выбравшие эмиграцию, самоучки без всякого образовательного

ценза и студенты, готовящиеся к профессорской карьере, рабо¬

чие, офицеры, семинаристы, какая-то генеральская дочь и т. д.

И все эти люди тянутся к театру и мечтают об актерстве, едва

приобщившись к любительству. Они понимают Орленева с полу¬

слова, и трудно поверить, что в несколько дней он сформирует

труппу, которую, немного подучив, можно было бы смело по¬

везти в самые театральные города России.

В толпе, промелькнувшей в эти дни в его доме, было немало

и эксцентричных фигур. Особенно ему запомнился добродушный

белокурый екатеринославский студент, который взял на себя

главные хлопоты по организации его спектаклей. На вопрос,

к какой партии принадлежит этот давнишний почитатель его ис¬

кусства, он ответил без запинки: анархист-безмотивник. Никогда

не слыхавший о такой партии, Орленев спросил: а какая у вас

программа? Улыбающийся студент, не углубляясь в теорию, для

наглядности подвел актера к окну и, указав на публику, сидя¬

щую внизу на веранде кафе, сказал, что эти люди не сделали ему

ничего плохого, он видит их в первый раз, тем не менее во имя

высших целей он готов вытащить из кармана бомбу и без види¬

мого повода, без видимого мотива бросить ее в толпу женевских

обывателей, мирно пьющих шампанское и оранжады. Правда,

такого еще не случалось, потому что пока его мучают разные

сомнения. Орленев рассказал Плеханову о веселой притче анар¬

хиста, и Георгий Валентинович «много, долго и заразительно

смеялся». В наши дни эта история не кажется такой анекдотиче¬

ской. Беззаботный юморист из старого Екатеринослава, играя

в революцию, шутил и сомневался. Современные анархисты-без-

мотивники бросают бомбы всерьез...

Билеты на объявленные спектакли раскупили за один день.

Публика принимала Орленева восторженно, и он не решился бы

сказать, какая из двух его ролей имела больший успех: Расколь¬

ников или Освальд? Пожалуй, все-таки Раскольников — это была

Россия Достоевского и Россия 1908 года, недавно пережившая

разгром революции, удрученная и мятежная, по-своему отразив¬

шаяся в тревожно нервных ритмах игры актера. На представле¬

ние «Преступления и наказания» пришел Плеханов, в тот день

или накануне возвратившийся в Женеву из поездки по Швейца¬

рии. За десять минут до начала спектакля он появился в театре,

его провели за кулисы, и он постучал в дверь уборной Орленева.