Он спросил ее о той женщине. А она не в силах была произнести ни слова. Жена Беса Ожского умерла, не вынеся истязаний чужого сына. А Сигрид всего лишь съежилась от ужаса перед тем, что могло случиться. Бог не допустил. Сигрид не забудет урока — нельзя мстить слепо, не помня себя от ненависти, иначе в ослеплении вместе с чужими можно убить и своих. Так, значит, простить? Простить убийцу Гарольда и отца?

А если бы Беса убили двадцать лет тому назад, во дворе этого замка, как сложилась бы жизнь Сигрид Брандомской — неужели счастливо? Этот человек гнил бы в земле, а Гарольд был бы с нею. И Оттар был бы другим, она бы сумела воспитать его послушным и любящим мальчиком. А Кеннет? Кеннета не было бы. Гарольд, убив Беса, убил бы и ее младшего сына.

Ей вдруг стало плохо. Сигрид вскочила и зажала рот рукой, чтобы не закричать. Ей было страшно, и этот страх нельзя было разделить ни с кем. Его нужно было пережить, пересидеть, сжавшись в комок, отгородившись от всего остального мира хотя бы на одну ночь. Она и страх. Страх за Рагнвальда, за Оттара, за Кеннета. Они выросли, они будут рваться к власти и одерживать победы. У Сигрид побед не будет. Любая война заканчивается поражением женщин, потому что война — это кровь, это смерть тех, кого рожали в муках и растили для счастья. Пусть этот человек сохранит ее сыновей, и она простит ему все. Или это он должен ее простить? Но кто-то должен остановить смерть и уничтожить страх.

Станет ли он любить Кеннета так, как любит его она? Или в душе этого человека не осталось уже ничего живого, только мертвая пустыня, такая же безжизненная, как улыбка на изуродованных губах. Он отнял у нее Оттара и теперь уже никакими силами не вернуть потерянные годы, годы любви, годы страданий и отчаяния. А теперь она сама отдает ему Кеннета. Чтобы он и ему изуродовал душу. Будь он проклят, этот Рекин с его вечными проблемами. Зачем ей Лэнд, если у нее забирают сыновей. Она уедет — заберет завтра поутру Кеннета и уедет. И Оттара заберет тоже. Нет, она уедет сейчас, немедленно, потому что ей страшно в этом замке, она не выдержит ночи в этих стенах и сойдет с ума.

Ей вдруг почудились шаги у двери. Сигрид метнулась к засову, дрожа от страха и возбуждения. Запоры были на месте, да и шаги вроде бы стихли. А может, они ей только почудились. Отранский обещал ей защиту, но разве может человек защитить от дьявола. А кто защитит ее от мыслей и воспоминаний? Это ее прошлое, и от него уже не избавиться, как не избавиться от самой себя. Даже платье она не решилась снять, так и лежит одетая, с ужасом вслушиваясь в каждый шорох. Он не придет, он не посмеет...

Но он пришел, и Сигрид почувствовала его присутствие раньше, чем открыла глаза. Она пыталась закричать от ужаса и не смогла.

— Сигрид, — услышала она его голос и содрогнулась всем телом. Нет, это не сон, это не ужасный кошмар, от которого можно избавиться, освободиться, стоит только сделать над собой усилие. Это его рука лежит сейчас на ее груди, а у нее нет сил, чтобы отбросить эту руку прочь.

— Уйди, уйди, уйди, — она все-таки нашла в себе силы, чтобы прошептать эти слова. И замерла в ожидании. Но он не ушел и даже руки не убрал, удерживая в теплой ладони ее загнанное страхом сердце.

— Даже будущей королеве не стоит садиться на муравейник, — услышала она его веселый голос. Он помог ей раздеться тогда, как помогает это сделать и сейчас. Разве она опять села на муравейник? Что с ней происходит, и почему она так покорно подчиняется его властным рукам?

— Все будет хорошо, Сигрид.

— Нет, нет, нет, — ей кажется, что она кричит, но это только шепот, неспособный отпугнуть его губ. И страх уходит. И нет уже противной дрожи во всем теле. Тогда на лесной опушке ей было хорошо, а сейчас еще лучше, словно весь мир проникся любовью к Сигрид Брандомской. И она не захотела уклониться от этой любви.

Сигрид открыла глаза и вздохнула с облегчением. Ночь прошла. В ласковых лучах солнца ночные страхи казались почти смешными. Она вспомнила свой странный сон и усмехнулась. Или это был не сон? Ведь не было ничего тогда между ними в лесу. Бес был всего лишь мальчишкой, смешным и глупым. Она подошла к зеркалу и оглядела себя. Ей почему-то казалось, что она не раздевалась на ночь, но, возможно, это остатки ночных видений. Конечно же она разделась, отправляясь в постель, иначе просто и быть не могло. Настораживала только невесть откуда взявшаяся легкость во всем теле, словно кто-то смахнул волшебной палочкой с Сигрид напряжение и усталость последних месяцев. Сигрид закрыла глаза и вдруг почти физически ощутила прикосновение чужих губ к своим губам. Это не могло быть явью, это могло быть только кошмарным сном. Возможно, колдовством или наваждением. Но Сигрид Брандомская не намерена быть игрушкой в руках монстра, пусть не думает, что ему удалось сломить ее волю.

Шум за окном привлек внимание Сигрид. Отдернув портьеру, она осторожно выглянула наружу. Прыгнувший на камни мужчина выпрямился и воровато огляделся по сторонам. Она узнала его и догадалась, где этот человек провел ночь. Не зря же Оттар так настаивал на присутствии Эвелины в ее свите. Хотя скромной девице дальние путешествия уже, пожалуй, противопоказаны. Фрэй Ульвинский будет огорчен, узнав, что его дочь путается с меченым.

Что ж, поделом вору и мука.

— Наконец-то, — Сигрид недовольно покосилась на заспанных служанок. — Такое впечатление, что вам кто-то мешал спать этой ночью.

Служанки переглянулись, но промолчали. И в этом молчании было нечто насторожившее Сигрид, но углубляться к свои переживания она не стала, боясь обнаружить в чужих словах, взглядах и похихикиваниях подтверждение ночных страхов. Неужели эти негодяйки что-то видели или слышали?

— Только не разыгрывайте из себя скромниц. Минуту назад я видела известного вам молодого человека, который всегда пользуется окном в тех случаях, когда воспитанные и порядочные люди используют дверь. Это ведь ваше окно находится справа?