В конце концов Слащев наткнулся на бравого подполковника-марковца, находившегося в Ялте на законном основании, после перенесенного тифа и ранения, и чуть-чуть успокоился. Подполковник был худ, высок, аристократичен: бледные щеки, выбритые до синевы, твердый подбородок, выправка, запах дорогих духов. На вопросы отвечал коротко, четко, без подхалимства почтительно, держа фуражку на согнутой в локте руке. Слащев все более «оттаивал»: офицер ему нравился. Правда, симпатии и антипатии у него никогда не были стойкими, рождались и гасли всегда внезапно. Слащев говорил на разные темы, а узнав, что подполковник «павлон» — окончил в свое время то же, что и Слащев, Павловское пехотное училище, — и вовсе растрогался, неожиданно пригласил того вечерком к себе «чайку попить и старое доброе время вспомнить». Растрогавшись, генерал и фамилию подполковника не спросил, чтоб предварительные справки навести — уж не большевистский агент ли (и такое теперь случается!), и о том, куда приглашает его, не сообщил. Слащев, распрощавшись с подполковником, повеселел и решительно направился к входу в городской сад, где перед недавно обновленной витриной телеграфного агентства «РЕДАГОТА» — агитационного отдела, сменившего при Врангеле пресловутый «ОСВАГ», — собралась довольно большая группа людей.

Толпа качнулась и замерла. Навстречу Слащеву сунулся верткий молодой человек в высоких шнурованных башмаках и френче. Выгнувшись и изготовившись с блокнотиком к карандашом в руках, он изобразил крайнюю степень заинтересованности.

— Несколько вопросов, господин генерал? — безбожно картавя, спросил он напористо. — Что могли бы вы сказать о текущем моменте?

Слащев посмотрел на него белыми глазами, остекленевшими от ярости, кинул хрипло:

— Вошь придумали жиды. Ясно?.. Все!

Молодой в крагах исчез, растворился в кустах. Слащев шагнул в толпу к витрине. Люди почтительно расступились. Ничуть не обескураженный неудачей коллеги, протиснулся бочком пожилой, солидный господин с массивной тростью. Пенсне его дрожало, воинственно поблескивая. Бородка а-ля Николай Второй вздымалась.

— Газета «Великая Россия», Севастьянов, — как-то невпопад дернув головой, представился он. — Нам хотелось бы...

— Вам?! — всем корпусом развернулся Слащев. — Или великой России?! Берите интервью у Врангеля, у Кривошеина! Вы их представляете? Они Россию губят! Они!.. — Голос его стал тонким, зазвенел: — А кто тут еще из племени щелкоперов? Выходи! Спрашивай!

— Из «Ялтинского вечера» я, — сказал старичок в драповом пальто с бархатным воротником и в мягкой шляпе. — Разрешите?

— У вас хоть и не газета — листок, но лицо ясное: за монархию. Спрашивайте, милейший. Так и быть, генерал Слащев-Крымский ответит. Что интересует вас?

— Военная обстановка, ваше высокоблагородие. Перспективы белого дела, с вашей точки зрения.

— Перспективы — говно. Полное, — отрезал Слащев. — Еще что?

— Хотелось бы несколько подробнее, ваше высокопревосходительство, — совершенно бесстрашно заявил старый репортер, игнорируя генеральскую ярость. — Мысли, факты, детали. Коротенько-ссс.

— Коротко? Ладно! В поражениях виноваты те, что со мной не соглашались. Перечислять не буду! Все известны! Если мне поручат разбить врага — разобью! Пока! Потом — будет поздно! Все! Да! Еще о тыле! — Слащев усмехнулся, показав два крупных передних верхних зуба: — Пишите, милостивый государь! Пишите! Считаю: все имущие слои населения Крыма должны сознательно отдать половину своего состояния, в чем бы оно ни заключалось, на экономическое возрождение России!..

Люди, привлеченные орущим и жестикулирующим, пестро одетым генералом, стекались к входу в сад. Толпа росла. Слышны были живые восклицания дам, вспыхивали аплодисменты. Все это опять-таки напомнило Белопольскому плохую оперетку и непривычно ощутимо начинало раздражать его сегодня.

— Одновременно с обращением ко всем честным работникам, — между тем витийствовал Слащев, — предлагаю воздвигать виселицы для спекулянтов и мешающих возрождению России торгашей и себялюбцев.

— От расстрелов идет дым, то Слащев спасает Крым, — донеслось из-за плеча Белопольского.

Андрей резко обернулся, но никого из подозрительных поблизости не заметил. Его окружали самые разные лица, но снова не увидел он в толпе ни одного сочувствующего. И это опять больно поразило его. Скорее бы окончилась эта оперетка! Андрей посмотрел на происходящее как бы чужими глазами. Действительно: глупо, смешно, дурно... Фу...

— Требую от всех полной отдачи сил для победы! — кричал Слащев. — Больше сказать нечего. Крыма не сдадим! На случай сдачи Крыма я приговариваю себя к казни! Все! До свидания! — Он вышел из толпы и сказал зло, обращаясь к Белопольскому: — Тыловая сволочь! Перепороть бы каждого пятого — порядок был! — И зашагал, развинченно вихляясь на поджарых ногах. И потом обернулся, встал, кося белесым глазом, спросил: — А не махнуть ли все же в «Россию», капитан? Пообедаем вкусненько, а? Остальное вздор, чепуха!.. Суп крем рюти, лососину вареную под соусом риш, бараньи котлетки букетьер, спаржу, печенье, кофе. Сколько жить осталось?! Я приглашаю! Не возражайте! Вздор! Идем!

— Сомневаюсь, господин генерал, — гася раздражение, заставил себя улыбнуться Белопольский. — Там и половины этих блюд не найдется.

— Выложу на стол это, — Слащев похлопал себя по боку, где в ярко-желтой кобуре висел бельгийский браунинг, и рассмеялся: — Все будет! Из-под земли доставят, наметом.

И все же мечтам Слащева об изысканном обеде не дано было осуществиться. Не прошли они и сотни шагов по направлению к ресторану, как совсем неподалеку от конца набережной, за мостом через речушку Дерекойку, послышался выстрел, за ним другой, третий — точно сухую холстину рвали. Слащев мигом забыл про гастрономические планы и напружинился, как настоящий кавалерист, услышавший звуки трубы.