Неожиданно, вскоре после отъезда Виктора, явился Андрей. Прискакал под вечер с ординарцем, загнали коней. Андрей был страшен. Мундир болтался на нем как на вешалке. Звенели кресты. Левая рука, ограниченная в движениях после ранения, казалась чуть короче правой. Он не отошел еще от долгой скачки, был возбужден, нервен. Запретил заботиться о себе: решил пробыть всего часа два с родными — пока расторопный ординарец оседлывал свежих коней, приведенных в поводу.

Андрей отвечал на вопросы коротко и резко, точно команды подавал. Начал что-то рассказывать, но тут увидел входившего в комнату доктора, нахмурился и заметил достаточно громко — так, чтобы и тот услышал, что не желал бы вести разговор с родными при посторонних. Когда Вовси поспешно удалился, Андрей строго спросил деда: каким это образом в их доме нашел добрый приют этот господинчик, судя по внешности, явно принадлежавший к племени сынов Израилевых? Дед ответил, что человек этот — врач, он много сделал для поправки здоровья Ксении, они обязаны ему, К тому же антисемитизм, насколько он знает, никогда не был свойствен Белопольским.

— Об этом следует лишь жалеть, — сухо возразил Андрей. — Я лично исповедую иную точку зрения. Жиды погубили Россию.

— Да, да, — саркастически заметил Вадим Николаевич. — Жиды и тиф выдумали.

— Не один из них стрелял в меня. Угодно ли вам не касаться этой темы при дальнейшем разговоре?

— Доктор помог дедушке, когда его чекисты арестовали, — вставила Ксения.

— Вот, вот! Значит, он и с большевиками связан. У него это на пархатой морде написано.

— Послушай, ты не в казарме, Андрей, — повысил голос старый князь.

— Андрей! — воскликнула и Ксения. — Как ты можешь?!

— Простите, — Андрей примирительно склонил рано поседевшую голову. — Я ведь не за тем приехал, чтобы выяснять роль жидов в доме нашем.

Ординарец внес тут переметные сумы, полные всякой снеди. Обстановка разрядилась. Андрей достал бутылку коньяка. Старый князь, не без удовольствия прихлебнув, отмстил, что коньяк истинно французский, он и вкус его забыл... Мир в семье как будто был восстановлен. Во всяком случае Андрей успокоился, заговорил рассудительно о сложности крымской ситуации и трудности положения всех вооруженных сил Юга России.

— Произошли события, которые я расцениваю как чрезвычайные, — сказал он, одним духом выпивая большой фужер. — Поэтому и приехал. Во-первых, — разбитые наголову! — мы оставили Новороссийск, побросав артиллерию, коней, раненых и тифозных своих товарищей. Этого греха история не простит нам! — Склонив голову на грудь, он задумался, точно задремал. Вадим Николаевич и Ксения молчали. Андрей, очнувшись, снова налил себе коньяку и выпил, посмотрел на деда и сестру испытующе. — Англичане — союзники! — считают наше дело проигранным, ведут разговоры о бессмысленности братоубийственного кровопролития. Русская кровь, видите ли, стала им дорога! На деле — хотят за нашей спиной войти в переговоры с большевиками, чтобы продать подороже, купить подешевле... Так-с... Во-вторых, главнокомандующий всеми вооруженными силами Юга России генерал-лейтенант Деникин собирается сложить с себя обязанности. После Новороссийска сильны антиденикинские настроения: во всем винят начштаба генерала Романовского, ибо он допустил трагедию Новороссийска. В тылу — сволочь! Армия перестала быть добровольческой. Ту побили, положили на полях матушки России! Сегодняшняя наша армия — мобилизованные мужики. Им за что воевать? За нас с вами? Они нам не верят. И — чуть что — раком пятятся. Теперь и в среде офицерства мудрецы завелись. Головы у них не только для ношения фуражек: митинги при каждом удобном случае.

— Но это ужасно, Андрей, что ты говоришь, — заметила Ксения.

— Что? — Андрей вскинул посветлевшие от ярости глаза. — Молчать! — воскликнул он, невидяще глядя на сестру и словно не понимая, где находится. — Прости, Ксения, — склонившись, он поцеловал ей руку. — Простите, гранпэр... Последствия контузии... Простите. О чем это я? — Он еще выпил.

— Ты сказал, во-вторых, — поспешила чуть испуганно ответить Ксения, — генерал Деникин собирается...

— Да, да... Англичане, Деникин... Да, да, — мысль у Андрея потерялась. — Однако не о том я... Приказано — разумеется, совершенно секретно, но все знают — взять на учет суда, немедля подсчитать наличие во всех портах угля и масла. Понимаете, что это такое? Что это значит? В Крыму почище Новороссийска будет, уверен. Посему богом заклинаю: не теряя времени, собирайтесь с Ксенией и Аришей, грузите что можно из имущества, пока нет ограничений, и отправляйтесь за границу. Неизвестно, когда станет поздно.

— Но как можно воевать, имея подобные мысли?

— Я солдат, гранпэр. Я присягал.

— Кому ты присягал? Где наш император?

— Мы боремся за Россию!

— У каждого своя Россия. Поэтому и нет победы.

— Это метафизика, простите, гранпэр. Я скакал пять часов не для того, чтобы дискутировать с вами о моменте. Надо решать с отъездом. Немедля. Если вы скажете «да», я помогу. Я пришлю солдат, подводы.

— Я не могу сказать «да», Андрей. Не могу один решить этот вопрос... Твой отец...

— О, отец?! Поэтому и гибнет армия: генералы боятся решать. Они хотят советоваться. Вы — как все...

— Перестань паясничать! Я обязан посоветоваться с твоим отцом, наконец. Я стар, а речь идет о судьбах всей семьи — о Ксении, Викторе, о твоем отце, — повторил он.

При последних словах Вадима Николаевича Андрей побледнел, лицо его исказилось. Он забегал по комнате, делая странные движения раненой рукой и выкрикивая:

— У меня нет отца! Такие, как он!.. Он позорит нас! И меня! Меня!.. Всяк пальцем тычет!.. Этот революционерчик не отец мне! Не отец! Этот господинчик мерзок, мерзок! По сравнению с ним любой жид-комиссар — служитель России.

— Изволь замолчать! — стукнул по столу рукой Вадим Николаевич. Он встал во весь свой гигантский рост, спокойный, как памятник. — Я не желаю слушать.

— Прощайте... Прощай, сестра, — Андрей поцеловал ее в лоб, засмеялся почему-то и, щелкнув шпорами, торопливо вышел.

Со двора раздался его громкий голос и ругательства по адресу ординарца, затем цокот коней, пущенных чуть не с места в галоп, и все стихло.

— Человек дичает на войне, я знаю, — задумчиво сказал старый генерал. — Не станем его судить строго, Ксения. Был бы жив. Лишь бы все мы были живы...