Это была правда. Андрею никого не хотелось видеть, никуда не хотелось идти: нога еще болела. Только Святосаблин — святая душа — был исключением. Его Андрей всегда был рад видеть.

В очередной слой приход Владимир ошарашил всех новым твердым решением: он остается в Париже; договорился, что занимает место Аристархова на кладбище Сен Женевьев де Буа. Вот это была новость так новость!

— Но ведь ты же собирался возвращаться в Россию? Помнишь, как и отговаривал тебя, даже сердился. Что же случилось?

Владимир рассказывал обстоятельно:

— Пошел я в этот «Союз возвращения». Человек, к которому мне пришлось обратиться — почему-то он смотрел на меня с нескрываемым презрением — сунул мне целую пачку бумаг, какие-то анкеты, велел писать обо всем правдиво и без помарок.

Сел я за испачканный чернилами, щербатый стол и принялся старательно излагать свою родословную. У них она теперь называется странным словом «автобиография». Затем я стал заполнять анкеты, детализирующие эту самую «автобиографию». Вопросы самые простые, но словно с подвохом: где родился, где учился, имею ли военное образование, где проходил военную службу, в какой полк был выпущен, каким путем попал во Францию, чем занимаюсь, политические позиции какой партии разделяю и почему имею желание вернуться в Советскую Россию. А дальше еще куча вопросов по поводу родителей «до третьего колена», что меня особо удивило. К тому же затруднялся я ответить на многое: просто не знал, не помнил! И это вызвало еще более сильное недовольство моего проверяющего — узколицего, с грубым подозрительно скуластым лицом, испорченным, как столешница дырками и щербинами, оспяными метками.

Он бегло посмотрел мои анкеты н вернул их, обнаружив кое-где неясности и неправильности в ответах.

Я все терпеливо исправил. И тогда он, точно жандармский следователь, принялся сличать все написанное мною одно с другим, как будто нарочно отыскивал какое-нибудь несоответствие или ошибку. Наша беседа уже порядочно надоела мне...

В кабинете было жарко и душно. За соседним столом сидела еще одна просительница, средних лет дама, моя соотечественница, бедно одетая, но еще сохранившая в лице высокомерное я горделиво-отчужденное выражение. Я подумал, что вряд ли она полком командовала или заговор какой возглавляла, — ее-то в чем проверять? Дама изнемогала от жары, то и дело обмахивала полное, в глубоких складках лицо поломанным китайским веером и тяжко вздыхала, бросая просительные взгляды на чиновника, который не уставал заниматься мною.

В конец концов мне было продиктовано прошение на заранее заготовленном бланке, в котором я униженно обращался к советским властям с просьбой не отказать в помощи. Прошу, мол, простить мне прошлое и все, свершенное по молодости, недомыслию и во вред русскому народу. Все кончалось клятвой в будущей моей лояльности. Я оставил свой адрес, номер телефона, поставил дату и, расписавшись, посмотрел на скуластого. Он спокойно и молча выдержал мой взгляд.

— Когда я могу надеяться получить ответ? — не выдержав затянувшейся паузы, спросил я.

Он принялся медленно объяснять мне, каким злом для страны явилась эмиграция и сколько плохих людей, сумев избежать полагающейся им кары за содеянное, скрылось за рубежами Советской России. Перепроверка моих анкет, — дело чрезвычайно хлопотное, и, — он не скрывает! — весьма долгое, ибо в «Союзе возвращения» мало сотрудников. Помогают исключительно на добровольных началах, без всякого вознаграждения эмигранты, которые такой работой добиваются скорейшего возвращения на родину. Это право требуется заслужить, разумеется...

Я слушал, слушал и вдруг как-то сразу все — и кабинет, и советский чиновник (чекист, вероятно) со всеми его подходами и неясными намеками — все это стало мне глубоко отвратительным. Я прервал беседу, сказал, что приду через недельку-другую, а сам решил про себя окончательно, что ноги моей здесь больше не будет. Но на прощанье хозяин кабинета ткнул мне еще бумагу о неразглашении разговоров, проведенных со мною здесь, сказал, что у меня будет еще много возможностей доказать свою преданность России. Я сухо кивнул и вышел с непонятным и огромным облегчением, словно бог отвел от меня огромную неприятность. Сам Господь наставил меня и помог выбрать дорогу, по которой я уж точно теперь пойду, выполняя слово, данное мною Христофору, — останусь на его месте и постараюсь жить спокойно и достойно, как жил он...

И Андрей, и Ирина были давно готовы к этому решению Святосаблина н его попытке вернуться в Россию. Они просто не верили, а оказалось, Владимир помышлял об этом серьезно. Во всяком случае, его судьба была решена. Гораздо сложнее все было у них самих. Еще совсем недавно каждый мог принимать для себя любые решения. Сейчас их было трое, да еще две девочки, дочки Ирины в далекой Бнзерте.

Как все сложатся теперь? Где жать? На какие средства? Чем может заняться Андрей, потерявший работу и целиком положившийся на Сигодуйского? В любом случае, пока оставалось как можно быстрее и лучше узнать и понять друг друга.

Дмитрий Сигизмундович не хотел быть навязчивым, он старался приходить не с самого утра, а поближе к обеду и не засиживаться допоздна. Однако Андрей успевал о многом говорить с ним и все больше проникался уважением к новому другу. Он не казался теперь ему смешным. Сигодуйский был весьма спокойным, молчаливым и вовсе не словоохотливым человеком, довольно скупым на слова и улыбки. Вероятно, таким Дмитрия Снгизмундовича сделали прошедшие десять лет. Он постарел, похудел, посуровел и совсем был не похож на слабохарактерного доктора-толстяка в длинной кавалерийской шинели, портрет которого так живо не раз рисовала ему Ирина. Они говорили о многом — и даже о политике и общих вопросах...