– Спысиб, – сказал Харчок, когда Яфет понес брата прочь.

– Харчок, на пристани лежит узел с одеждой, будь добр – притащи, пока его себе не забрал прилив.

– Это потрясно было, Карман.

– Ступай, парнишка. Нам этот узел очень нужен.

Шайлок стоял посреди комнаты, не шевелясь. Ровно где и был, когда я вплыл в дом.

– Так что, – спросил я, – Марко Поло отыскал путь домой?

– Да, – ответил старик. – Дукаты он мне вернул с процентом.

– Вот и славно. А шкатулки мне оставил?

– Да, – ответила Джессика. – Как ты просил.

– Тубал был мне другом много лет. И теперь прислал этих мальчиков меня убить? Он бы не стал так поступать из злобы. Должно быть, ему заплатили.

– Без булды, Шайлок, – сказал я. – Чистый расчет.

– А ты проворней, чем я думал, – промолвил Шайлок, печально сам себе кивая.

– Его колдун подлечил «кошачьим сиропом», точно, потому и быстрота у него волшебная, – рек Кукан.

– Правда? – спросила Джессика, распахнув глаза.

– Не-а, я вам головы морочу. Я ж просто деревянный лоботряс, – сказала кукла, пристукнув еврейку по попе и звякнув при этом бубенцами.

ХОР:

Когда война порождает торговлю, а торговля есть закон, прибыль правит благоразумьем, а правосудие хромает. И вот узрите – Венецианский суд, внушительное строение на Большом канале, и среди юристов, сенаторов, граждан и взыскующих правосудия стоят чужеземные купцы и сановники – они здесь наблюдают нормы права в действии, сам хребет республики, гарантии для их честной торговли с городом-государством вод. И тут же, среди разряженных дураков и переодетых в мужское дев Шайлок жаждет своей сладкой мести – клинком, выкованным из иронии.

– Это кто такие будут? – спросил Харчок. Мы стояли с Джессикой в пиратском костюме у задней стены залы суда.

– Один помпезный псих, который никак не может не ломиться сквозь четвертую стену, наподобие огромного тупоумного тарана, – ответил я. – Не обращай внимания.

Судебный пристав всех призвал к порядку. Над ним, на помосте, восседал Малый совет, в центре – сам дож в роскошной мантии золото-с-серебром и в шляпе, больше всего похожей на белый перевернутый гульфик с золотой каймой.

– Здесь ли купец Антонио Доннола? – спросил дож.

– Я, ваша светлость, здесь [260] , – произнес Антонио, выходя из-под большой арки у нас за спинами. С одного боку его сопровождал Бассанио, с другого – Яго. Яго? А он почему это на свободе, расхаживает тут, как бродячая чума в сапогах? Да еще и вооруженный, мать его ети?

– Мне очень жаль тебя, – сказал дож. – Имеешь дело ты с каменным врагом, бесчеловечным, на жалость не способным; нету в нем ни капли милосердия [261] .

М-да, Шайлока он тут изобразил несколько предвзято – будь я каким-нибудь иностранным купцом, желающим вкусить хваленой венецианской юриспруденции, я б точно задумался: «Желтый колпак в суд надевать мне явно не стоит, а то эти ебучки как пить дать швырнут на растерзанье псам». Кукан дернулся у меня под камзолом, прося дозволенья выступить перед судом с этим заявлением.

– Я слышал, – отвечал Антонио, – что вы весьма старались, ваша светлость, его смягчить. Но так как он уперся и оградить от подлости его меня законные не могут средства, то я смиренье противопоставлю его свирепости и претерплю спокойно ярость моего тирана [262] .

– Кто-нибудь подите и еврея призовите [263] , – скомандовал дож.

– Шайлок! – крикнул судебный пристав, и старый еврей проковылял вперед в своем обычном темном кафтане и желтой скуфье. Сегодня единственное отличье в облике его состояло в том, что на поясе он рядом с кошелем нес длинный разделочный нож в кожаных ножнах.

– Очистить место. Пусть он стоит пред нами [264] , – распорядился дож.

Шайлок миновал одну из множества бронзовых жаровен, зажженных по всей зале для тепла в этот морозный день, и остановился перед помостом.

– Все думают, – и я со всеми, Шайлок, – заговорил дож, – что видимость злодейства сохранишь ты лишь до развязки дела, а потом проявишь милость, поразив сильнее, чем мнимою жестокостью своей; и хоть сейчас ты требуешь в уплату фунт мяса у несчастного купца – не только не возьмешь ты неустойки, но, движим человечною любовью, ему простишь ты половину долга, взглянувши с состраданьем на потери, что на него обрушились: их хватит, чтоб царственный купец был разорен и возбудил участье в медных душах, и в каменных сердцах, и в непреклонных татарах или турках, не привыкших к делам любви и жалости. Итак, мы все ждем доброго ответа, жид [265] .