В предбаннике раздевалась Анна. Она вошла и ойкнула - от жары. В руке она держала яблоко. Ронин от удивления замер. Раньше он обязательно заметил бы в этом пошлость, будто увидел бы, как начинающий фотограф выстроил композицию: обнаженная с яблоком на фоне открытой двери, за которой - сад. Райские кущи. Но сейчас во всей этой картине была такая естественность, которую Ронин редко встречал в жизни.

Улыбнувшись, Анна надкусила яблоко и положила его на подоконник.

– Какой ты горячий и мокрый, - сказала она, когда Ронин подвинулся на полке.

Ее удивляла и радовала каждая мелочь - прищурившись и улыбаясь, она оглядывала все подробности. Слоистый пар, почти неподвижный в воздухе, запотевшее окно, надкусанное яблоко с капельками влаги, подрагивающую поверхность воды в широкой деревянной кадке.

Они молча лежали рядом, и Ронин думал, что это замкнутое пространство, тесно окруженное четырьмя стенами, вдруг оказалось в самом центре того мира, который он всегда ощущал вокруг себя, - в самом центре прожитой и будущей жизни. Время исчезло. Не остановилось, а исчезло. Ронин понял, как можно что-то ясно понять во сне, что сейчас вся его жизнь - от рождения и до смерти - здесь, в нем, рядом с ним, в границах четырех стен.

И, как когда-то в детстве, он ощутил прибавление к себе ещё одного такого же существа, слияние с ним, словно освобожденные чувства с готовностью и облегчением перетекли из одного, тесного сосуда, в больший. Как вода. Как нагретый, спрессованный воздух.

Потом они лежали и Ронин слышал их общее, одинаковое дыхание. Где-то там, - думал Ронин, - в саду, под легким ветром, движется и время, то затихая, то спохватываясь и догоняя себя, неслышно обтекая эти стены...

Словно проверяя свои ощущения, Ронин открыл одну за другой две двери холодный воздух пронесся мимо него внутрь бани - показалось, что сквозь него, как сквозь пустоту.

Он закрыл дверь, услышав, как Анна позвала его, пошел к близкому роднику - в овражке. Посреди ила вырывался ключ, неостановимо поднимая бурунчик блестящих песчинок. Ронин напился, наклонившись к роднику, а Анне принес воды в ковшике. И в бане они пили по очереди, и остатки воды, прижав к себе Анну, Ронин вылил на их лица сверху.

Возвращались они, когда уже застыл воздух, и солнце зашло - а небо ещё вовсю светилось закатным светом.

– Как хочется спать, - прошептала Анна, - и жалко уснуть. А ты, наверное, хочешь есть? Принеси только ещё воды... Давай не будем закрывать окна?

Она ещё что-то шептала, уже обессиленно откинувшись на кровати, и Ронин не различал слов - ему казалось, что он слышит шелест листьев.

Когда он вернулся с водой, она уже спала, и уголки её губ подрагивали в улыбке. Ронин прилег рядом и только успел накрыться одеялом, успел расслышать их двойной вздох и - исчез.

– Ты спал, как ребенок, - услышал он утром, щурясь от яркого света.

– А ты?
– спросил он.

– Тоже. Мы спали, как дети. Мы вообще похожи.

"Да, похожи", - подумал Ронин и закрыл глаза. Два человека, живущие вместе, становятся похожи. Он вспомнил, как в детстве не мог понять, что его отец с матерью были когда-то чужими друг другу людьми. И маленькому Ронину казалось, что это он исправил ошибку, несправедливость прошлого. Родители стали родственниками. И конечно, похожими друг на друга.

На плите шипел чайник.

– Ты сам завари, хорошо?
– сказала Анна.

Она знала, что Ронин не любил пить чай "чужой" заварки. Он улыбнулся:

– Просто сделай покрепче.

Потом, когда отпил первый глоток, он пошутил:

– Вот, что называется, вложила душу. Кажется, что сам заваривал.

– У тебя с этим чаем почти человеческие отношения!
– засмеялась Анна.
– Каждое утро ты начинаешь с какого-то таинственного с ним общения. Неужели у меня получилось?

– Настроение чувствуется, - шутливо успокоил её Ронин.

Странно - но он ни разу в жизни не пил чужого чаю, который бы по вкусу совпал с его ожиданием. "Ну разве не сумасшедший", - подумал Ронин, вспомнив об этом. Но ему понравилось сейчас, что Анна знает о таких его тайных странностях.

Когда они дошли до леса, Анна сказала:

– Ты так уверенно вышел на эту тропинку, что я сразу поняла, чем ты тут занимаешься.

– И чем же?

– Вот так и гуляешь. Целыми днями.

Ронин кивнул. Это поразительно, подумал он, как она его знает.

– Ты сказала, мы похожи, - повторил он.
– А со стороны, мне кажется, мы напоминаем... Я - перекати-поле, такую траву без корней, а ты какой-нибудь холмик, к которому я прибился. Перенесся ветром, временем.

– Как к препятствию, да?

Ронин пожал плечами:

– Да нет. Какое препятствие? Я просто глупое какое-то сравнение придумал. Отвык разговаривать, даже думать. Правда - брожу здесь целыми днями, зачем, почему?