— Бурбон распаляется, он сейчас в раж войдет,— сказал Феликс.

И на ухо Егору:

— Директор Дворца культуры.

Пальцем повертел у виска: дескать, пусто у него под черепной коробкой.

— Вы неисправимы, — кипятился поэт. — Чуть вас заденешь, вы тотчас же с допросом: кому светите?.. Народу своему — кому же поэт должен светить!..

— Народу! — взмахнул руками директор Дворца, точно собирался взлететь. — Народ жить хочет, радоваться, верить во все хорошее, а вас как послушаешь...

— Нет уж увольте. Поэт вам не массовик санаторный, не клоун, не скоморох.

Собеседник стоял у окна и смотрел в сторону завода. Поэт подступился к нему вплотную, как петух раскинул руки-крылья и в такт словам потряхивал жидкой бороденкой, багровел и говорил как-то неровно, негладко, срываясь на крик, точно боялся, что ему не поверят.

Егор поймал себя на мысли, что он хотел бы уважать поэта и не может. Вроде бы он и смелые слова говорил, а было в нем что-то жалкое, мутное, отталкивающее.

— Россия не простит!.. — вновь подступился поэт к директору Дворца, а тот вдруг резко повернулся от окна, подался на поэта своей мощной тушей:

— Россия!.. Дело не в дело - Россия!.. И со сцены и в стихах, и так... в праздных разговорах. А того не возьмете в толк, что есть для сердца людского слова вечные, святые. Глубоко они у сердца лежат и с языка без нужды не соскакивают. Ты делом любовь к России докажи, а не трепли её имя попусту! Так-то, мой друг!..

— Вы, как петухи, ей-богу, — послышался из дальней комнаты тонкий примиряющий голос, и тотчас же в залу вошел худой длинный мужчина лет сорока пяти, сутулый, с роскошной шевелюрой темных волос и добрыми выпуклыми глазами цвета белесого неба. Он поклонился Егору, задержал на нем взгляд, коснулся рукой плеча Феликса и прошел на середину залы. Тут он обнял поэта и его собеседника и мгновенно погасил их спор.

— Паша! — не прерывая игры, повернул к нему голову Бродов-старший. — Слушай-ка вариацию! Слышишь?

— Спайки нет, Михалыч, — кричал ему сутулый.— Стыковка хромает.

— Ну, а эта? Вот иди-ка. А!..

Михаил Михайлович Бродов, треся белой головой, неистово молотил пальцами клавиши.

— Эх, Миха-а-лыч! — едва слышно тянул слабенький голосок сутулого. — Корявая спаечка. Разлива нет.

Михалыч вдруг оборвал игру и вскочил, словно ужаленный. Толкнул к роялю сутулого.

— Поищи спаечку. Ну-ка, Павел Павлович, раскинь пальчики.

Павел Павлович коснулся пальцами клавиш — рояль негромко вздохнул; инструмент как бы примерялся к новому хозяину, стоит ему извергать шум и громы или ограничиться тихим, неспешным перебором скрытых от глаза струн. Видно, Павел Павлович не умел, а может, не хотел играть так резво, как Михаил Михайлович; он долго нащупывал связь между звуками, а потом заиграл уверенно, разлил мелодию плавную, звучную — такую, что она приворожила к себе.

— А ну, Павлуша! — закричал Михаил Михайлович и почти вытолкнул Павла Павловича из-за рояля, — сам сел за инструмент, подхватил только что родившуюся мелодию и стал играть горячо, темпераментно.

Бурная мелодия словно ветром подхватила Феликса; он выбежал на середину комнаты, стал танцевать. Сделал несколько движений, метнулся к Егору. Вытянул его из кресла.

— Коленками шевели, коленками!..

Феликс отталкивал Егора к пальме, растущей в резной кадке, швырял в одну сторону, в другую. Ноги он отбрасывал с особенным шиком — небрежно, с чуть заметным разворотом. И тело его в этот момент вздрагивало, точно кто-то бил его по спине. Егор пытался ему подражать, но выходило у него плохо. Он размахивал руками, словно от кого-то отбивался. И одежда его не гармонировала с танцем; разбитые ботинки вяло елозили по паркету. Феликс то вперед его толкнет, то к себе притянет: смотрит на него и сочувственно улыбается.

— Ходи, ходи, солдат! Шевелись!..

А когда закончил, бросил через плечо:

— Медведь ты! Не вздумай в клубе девчонку пригласить. Засмеют!

Егору было стыдно и досадно за себя, такого увальня, — современные танцы не умеет танцевать. Не давались они ему, эти твисты и шейки. И ведь хотел научиться, старался — нет, не давались.

— Не то, не то!.. — замахал руками Павел Павлович. Он вновь склонился над роялем, стал искать потерявшуюся музыкальную фразу. И Михаил Михайлович не перечил — сидел смирно, как школьник, и ждал, когда ему вновь позволят играть на рояле.

— Феликс, — склонился над ухом товарища Егор, — Павел Павлович... он кто?.. Он вам кем доводится?..

Феликс небрежно заговорил:

— Музыкант он, Хуторков. Бездомный: ни жены ни детей... Подолгу в оркестрах не задерживается, а теперь вот к отцу пристал. Они с отцом начинали вместе — где-то в музыкальной школе... С тех пор много лет прошло. Ну... отец по старой памяти... возится с ним, кормит и комнату в квартире отвел. Блажь старческая, да я не противлюсь. Пусть живут как знают.