Шрифт:
— Уймись!.. Слышь?..
Шота выдернул рукав, продолжал:
— Я люблю на ногах ходить, прямо держаться — как все люди, а свою карету... — Он в сердцах стукнул кулаком по тележке...— Ненавижу!.. Слышишь, Егор?..
Но сегодня упал в карету. Не говори отцу — ох, не говори!.. Упал я в зеленую карету и сижу разбитый. Не могу совладать...
Аким снова потянул друга за рукав.
— Уймись!..
— Не хотел! Отцу твоему не хотел говорить, матери, тебе — не хотел!.. Выше это моих сил, а скажу. Кому же и сказать, как не вам — командиру моему Павлу Лаптеву, тебе, Егор...
И снова Аким:
— Будет... Уймись!..
— Егор! Пойми Шоту: сердце разорваться может — слышишь?.. Сын!.. Сын у меня есть — родной, родимый, черненькие глазки, и весь такой же, ну как я — понимаешь?
Аким отвернулся в сторону, гладил ладонью землю, а Шота набрал полную грудь воздуха, напружинился... Сдерживал подступившие к горлу рыдания. Но глаза его, полные слез, выдавали боль души и волнение.
Егор знал историю женитьбы Шоты — ещё давно, сразу после войны. Слышал, что ушла от него жена.
— Солгала ему мать — слышишь, Егор! Сказала: нет отца, умер. А он узнал, нашел отца—приехал! Пришел в сапожную мастерскую, смотрит на одного мастера, на второго... На меня взглянул. И как крикнет: «Папа!..»
Шота уронил на грудь голову, затрясся в глухих рыданиях. Аким шаркнул колодкой по земле, шумно сморкнулся в платок.
— Черненький такой, и глаза мои, и нос... Георгием зовут — в честь деда назвала. Подлая натура, а вспомнила... Назвала, значит.
— Где он теперь, сын твой? — спросил Егор, тронутый рассказом Шоты. Ему хотелось познакомиться с парнем и вместе с Шотой привести его в дом.
— В Москве он. В Москву проводил. Учится он там. В военной школе. А я вот... видишь — упал в карету. Не выдержал — упал. Ты только отцу не говори. Бранит меня Павел.
Шота покорился Егору, позволил проводить себя домой.
Вернувшись к столу, где его ожидали с нетерпением, Егор сказал:
— Шоты нет дома, он уехал в Москву к сыну.
Глава третья
Феликс закончил работу, и когда выходил из цеха, его позвали к телефону. В трубке он услышал незнакомый голос:
— Здравствуйте, Феликс! Я из Москвы, ученый — моя фамилия Пап. А вы, надеюсь, тот самый Феликс, у которого отец композитор и брат директор института? Отлично! Нам нужно встретиться. Для общей пользы. А?.. Может, вы сейчас же зайдете ко мне в гостиницу?..
Феликс не сразу понял, чего от него хотят, но, когда голос в трубке пригласил его зайти в гостиницу, он спросил:
— А какой у вас номер?
— Двенадцатый.
— Хорошо, через двадцать минут буду.
Пересекая пустую, припорошенную снежком заводскую площадь, а затем неторопливо шагая по утоптанной тропинке сквера, он думал о незнакомце-москвиче и гадал: кто бы это мог быть?.. И почему столичный гость фамильярно называл его Феликсом и, вообще, разговаривал с ним так, будто они были старыми приятелями?..
Феликс сам не любил церемоний, но когда с ним обходились вот таким образом, внутренне протестовал: его обижала и даже оскорбляла непочтительность. Как и все молодые люди, он торопился стать взрослым, уважаемым. На заводе его называют Феликсом Михайловичем — все рабочие, мастера и даже сам начальник цеха. И если кто из приятелей в цехе его назовет по имени, он оглянется: «Нет ли поблизости рабочих?.. Одним словом, незнакомец ему заочно не понравился: он говорил так, будто нашел в нем сообщника для неблаговидного дела. Вот тип! Ну ничего, посмотрим, что это за Пап и зачем я ему нужен.
В номере его встретил низенький пухлый дядя, похожий на матрешку. Сунул Феликсу ладонь-подушечку, сказал:
— Спартак Пап.
Феликс, пряча улыбку, последовал за хозяином, поражаясь его округлости. И думал: «Ведь это же кощунство, называть такой пирожок Спартаком».
«Пирожок» был в пижаме, смешно выбрасывал вперед короткие ножки, но из-за огромного живота он, наверное, не видел своих ног.
— Садитесь, Феликс,— указал на кресло пирожок,— будем знакомы. Я из Москвы — трудимся вместе с Вадимом, вашим братом. Он — директор, я заведую сектором. Фильтры — понимаете. А фамилия моя странная — верно?.. Друзья зовут меня папой — даже старики: те, кому пора в ящик. Ты тоже зови меня папой! Вот только если в женском обществе — папой не зови. И Спартаком не надо. Смеются они. Черт её знает над чем, но смеются.
Феликс тоже улыбнулся — на этот раз открыто, чувствуя, что получил разрешение. У стены он увидел чемодан. По крышке с угла на угол надпись на английском языке: «Командор». И не долго думая, спросил:
— А командором вас не зовут? — Зовут,— радостно подхватил Спартак.— Это потому что вон... на чемодане. Командор — хорошо. Ново и непонятно. Глупые людишки любят, когда непонятно. Им лишь бы звучное, блестящее. Покажи и— побегут. Если бы я философом был,— на это бы нажимал. На страсть человека к новому. А молодежь, сверх того, шум любит, суету. Чтоб бренчало! Дети!