— Ты чем-то взволнован?

— А ты читаешь мои мысли?

— Плохая жена, если она в глазах мужа не видит его душу.

Бродов прошел на кухню, достал из холодильника кувшин с компотом, наполнил хрустальный фужер.

Ниоли следовала за ним, была у него за спиной.

— Люди, которых ты мне рекомендуешь в институт, подводят меня,— начал он. Ему трудно было держать себя на тормозах.— Ты думаешь только об одном: как бы пристроить человека, а между тем, существует ещё и деловая сторона вопроса — есть работа, за которую спросят с меня.

Бродов хотел сказать: «а не с тебя!», но удержался, решил не доводить дела до скандала. Ниоли, в свою очередь, хоть и уязвлена была грубостью тона своего супруга, но как и всегда в подобных случаях, решила выждать, когда гнев спадет у него и ей легче будет переубедить мужа. Она вообще придерживалась тактики убеждения. Знала, криком ничего не возьмешь: чего доброго, он закусит удила и начнет разрушать её планы. А планы у нее были всегда. Исполняла их Ниоли с великим тщанием, готовила исподволь. На этот раз её занимал новый план, по которому из седла должен вылететь один ведущий ученый института и на его место посажен другой.

«Тут нужна осторожность. Осторожность», — убеждала себя Ниоли.

С этой мыслью она подошла к мужу, сняла с него пиджак, развязала галстук и расстегнула ворот рубашки. Обвивая шею теплыми нежными руками, говорила.

— Ты все о работе, о работе — скоро совсем забудешь любящую тебя жену. А жизнь коротка, мой милый; жизнь дается человеку один раз, и он должен её беречь.

— Прости, дорогая. Нервы.

Ниоли сходила в спальню, принесла Вадиму тапочки, халат и с присущей ей твердостью проговорила:

— Переоденься. Я накормлю тебя и уложу отдыхать.

Бродов натягивал новые, бумажные носки (он дома носил все бумажное) и искоса поглядывал на жену, грузно и как-то неловко ходившую из комнаты в комнату. Видел её фигуру, теперь уже не стройную, как в первые годы замужества. Ниоли как-то незаметно раздалась в талии, и грудь, и спина её налились нездоровой полнотой, а на шее появились" рыхлые складки. «Что же я любил в ней, — подумал Бродов и удивился тому, что думал о любви в таком горестном для себя положении?.. — Да, да чем же она меня приворожила?— вспомнил он редко употребляемое слово и потому повторил его несколько раз: Приворожила, приворожила... В самом деле, на что я польстился и попал к ней в такую зависимость?..»

Мысли эти раздражали его; он снова подумал о своих делах, о глупом, безвыходном положении, в котором очутился... «А ведь все она, она»,— думал неприязненно о жене. Она навязала ему Папа. Вечно улыбающаяся, тихая, с кошачьей походкой. Действительно, кошка. Вот только коготков у нее не видно, зато вонзятся, не отцепишься.

— Вам бы, женам, поменьше вмешиваться в мужские дела,— проговорил он, чувствуя, как волна бессильной ярости и досады вновь поднимается у него в груди.

— Это как, то есть...— остановилась перед ним проходившая в это время из своей комнаты в кухню Ниоли. Томность взгляда и доброта слетели с нее, она сверкнула желтыми, круглыми, как у совы глазами.— Что ещё за мужские дела?

Ноздри её с едва пробивавшимися веснушками нервно выгибались, верхняя ниточка-губа вздрагивала.

Бродов понял: Пап уже позвонил ей, и она знает все.

— Обыкновенно,— внезапно смягчился Бродов.— Обыкновенно, мужские дела, служебные.

Ниоли чутким ухом уловила дрожь в его голосе, подступилась к нему ближе:

— Он, видите ли, мужчина! — сузила желтые глаза Ниоли,— Он, видите ли, фигура! Директор столичного института. Да кем бы ты был...

— Ниоли!..

— Ты думаешь, мы не знаем, какой бы из тебя вышел кандидат, да?.. Мы все знаем!.. Благодари судьбу и добрых людей,— Ниоли притворно вздохнула и вытерла платочком сухие глаза.— Добрые люди сделали тебя человеком... Или тебе дороги те, кто пытается лишить тебя ученой степени, да?..

«И это знает, — подумал Бродов, чувствуя, как чаще начинает биться сердце. Он взял себя в руки и заговорил спокойнее:— Этого не случится. Не беспокойся. Диссертации бракуются, а кандидаты остаются. Такие примеры случались».

— Это когда общественность молчит. А ну-ка рабочие...

Ниоли знала, что буря пока не грянула,— Пап и об этом её известил, но на хитрость шла умышленно. Вот видишь, мол, в какой луже ты теперь сидишь, а я и на этот раз тебе помогу. Знай, Бродов, своих благодетелей!..

— Тут не одной только степенью пахнет,— всхлипнула через минуту Ниоли.— Тебя могут даже из партии...

— Ниоли!..

— Что, Ниоли?.. Знал бы ты, неблагодарный, какие дела теперь делает ради тебя, меня, нашей будущей жизни гонимый тобой и оскорбленный Пап! Он носится по городам, организует статьи, гасит конфликты — и все за тебя... А связи Папа, его люди! Сколько нужных людей я держу при посредстве Папа вот здесь...

Ниоли похлопала пухлой ладонью по карману халата, закрыла лицо руками и зарыдала Сокрушенно покачивая головой, пошла в свою комнату. Но и там, сквозь рыдания и всхлипывания, продолжала: — Фомин раздавит тебя на коллегии. И тебя выбросят... Человек старается, летает во все концы, а ты... копаешь под ним яму.