— Спасибо, утешили... — говорил он, поглаживая модель и наблюдая, как в местах прикосновения хромированная поверхность потела и тут же матовое пятно исчезало, словно облачко на небе.

Затем академик пригласил Бродова посмотреть, как зимует его сад, а Настя пошла на кухню собирать ужин. За ней, поотстав от мужчин, устремился Пап. На ходу вспоминал свою встречу с Феликсом в железногорской гостинице и разговоры о ней, о внучке Фомина. «Этакую-то птаху...» — думал Пап, устремляясь за Настей. Он на кухню не прошел, а просунул в дверь круглую, как репа, голову, сказал:

— Не нужна ли вам помощь, коллега? Настя повернулась на голос, и в углах её губ снова вспыхнула улыбка. Она показала на ведра:

— Принесите воды.

Пап схватил ведра, побежал за водой. Настя видела, как он колобком выкатился во двор и исчез за кустами дикой розы. Она инстинктивно тряхнула волосами, поправила белую кофту, открывавшую длинную шею, и прыснула в кулак. Озорная фантазия изображала ей Папа рядом с поставленным на попа валком обжимной клети, — удивительное сходство! «Неужели этот пирожок, — мысленно дивилась Настя, — кому-нибудь нравится?..» Однако же, когда «пирожок» вернулся, она поблагодарила его и не могла про себя не отметить и не удивиться перемене, происходившей в ней в его присутствии; она помимо своей воли и, может быть, против нее и говорила не так, как обычно, — голос её становился звонче, мягче, и держалась она прямее, не суетилась, и каждое движение наполнялось грацией и силой. Она и этой своей метаморфозе внутренне улыбалась, — подтрунивала над собой и, мельком взглядывая на Папа, находила его все-таки смешным и дивилась, как можно мужчине допустить себя до такого состояния.

— Я вас эксплуатирую, не считаясь с чином вашим и положением, — сказала Настя, подражая деду.

— Чин? Какой же я чин? Как это вы судите обо мне?..

Папу не хотелось разрушать её иллюзий. Он не уловил иронии, заключенной в её словах.

— Важный вы. Наверное, начальник? Настя улыбалась, — теперь уже на глазах у Папа. И Пап в её улыбке увидел намек на свою внешность. И решил не церемониться.

— Я доктор наук, — соврал он. — Но при чём тут мой чин? В науке есть авторитеты, а не чины. Это у вас на заводе все по полочкам: над рабочим мастер, над мастером — инженер. Стоят друг над другом да покрикивают. Чтобы не дремали.

—А что ж, и хорошо! — сказала Настя, протягивая Папу поднос с хлебом. — И вам в своей науке не мешало бы шевелиться поскорее.

Пап хотел сказать: «Хорошо вас дедуня просвещает», но во время прикусил язык, боялся, как бы Настя не передала их разговор академику. На сегодняшний визит он возлагал большие надежды, хотел понравиться Фомину и потом найти повод посетить академика на работе, а там и войти в доверие.

— Смело судите о науке, — заметил Пап, относя на стол поднос с хлебом. — Можно подумать не дедушка ваш академик, а вы.

— А мы ведь тоже... не лыком шиты, — со смехом отвечала Настя, помешивая на сковороде шкварчащую картошку. — Вы, случайно, не в НИИавтоматики на службе состоите?

— Да, в том самом НИИ, про который вы в газету письмо написали.

— Было дело...

Пап обрадовался случаю узнать подробности о письме молодежи «Молота» в «Комсомольскую правду». Он сел на лавочке возле печки и, потирая у огня руки, с надеждой, и почти мольбой, смотрел на Настю. А она, взглянув на него испытующе, спросила:

— А вы, никак письма-то нашего боитесь?

Выросшая с дедом, она нередко пускала в оборот его словечки.

— Мне-то что бояться? — проговорил Пап, сам того не замечая, что в его словах намек на тех, кому надо бояться письма комсомольцев.

— А этот?.. ваш?.. — заговорила Настя и повернулась к Папу.

— Вадим Михайлович Бродов, — подсказал Пап.

— Да. Он брат нашего Феликса.

Она решила прикинуться незнайкой. Только, мол, и знаю о Бродове, что он брат Феликса. И, подстегнутая озорной затеей, обратилась к Папу:

— А может, ваш приятель, или ваш начальник Бродов как-нибудь тоже... отвечает за систему автоматики на новом стане?

— Как-нибудь! — воскликнул Пап. — Да не как-нибудь, а прежде всего он и отвечает за эту систему! Он же директор того самого института, который создавал...

— А-а-а... — протянула Настя. И понимающе закивала головой. — Мне теперь ясно, почему его братец Феликс так болезненно воспринимает критику вашего института.

И Настя громко, по-мальчишески присвистнула.

— Жаль, жаль, — проговорила Настя, продолжая вслух свои размышления.

— Чего вам жаль? — спросил Пап.

— Хороших таких людей обижать... таких, как... вы... ваш начальник... Очень жаль, да что поделать. Дружба дружбой, а служба службой.

— Напрасно вы нас жалеете, — сказал Пап, инстинктивно подвигаясь к Насте. Он смотрел на её обнаженную сильную руку. — Критика нам на пользу. Мы люди современные, сознательные.

— Вот как письмо наше напечатают, вам будет совестно. Все узнают, как вы нас подводите.