— Я хочу подняться на вершину. Но я никогда не бросал партнера в беде и поэтому не пойду прямо сейчас, Джейк.

Я замер, потрясенный.

— Если ты хочешь продолжить восхождение, я готов идти с тобой. — Но это была ложь. У меня возникло ощущение, что колючий трилобит, который вышел из меня вместе с кровью, выгрыз мои внутренности — вроде того, как вороны добрались до Мэллори и выпотрошили его.

— Нет, мистер Перри, вы не в состоянии идти с ним, — тихо сказал Пасанг.

Я заморгал, сердито глядя на него. Кто он такой, чтобы помешать мне исполнить мечту всей моей жизни?

«Врач», — ответили слегка оживленные кислородом остатки моего мозга.

— Отсюда до вершины, должно быть, два часа пути — или два с половиной, если придется задержаться, прокладывая тропу в глубоком снегу пирамиды, — сказал Дикон. — Но у нас хватит кислорода даже на обратный путь.

— Нет, не хватит, — прохрипел я, снова ничего не понимая. — У каждого остался всего один полный баллон.

— Джейк, разве ты не заметил баллоны у Зигля и остальных немцев, которых мы только что застрелили? — спросил Дикон. — Это наши аппараты — конструкции Жан-Клода. Наверное, немцы взяли их на складе в базовом лагере. По всей видимости, при подъеме по Северо-Восточному хребту они использовали не больше двух полных баллонов… что дает нам как минимум восемь дополнительных баллонов. Полных.

Тогда я понял: мы находимся в уникальном положении, гораздо лучшем, чем Мэллори и Ирвин в последний день их жизни. Им пришлось подниматься из шестого лагеря на высоте 27 000 футов, имея при себе по два или три баллона на каждого. И аппараты у них были гораздо тяжелее. Мы уже поднялись на вторую ступень — до вершины осталось два часа пути и всего 800 футов по вертикали. У нас не только достаточное количество кислородных аппаратов, но и «большая палатка Реджи», которую мы притащили с собой… и которая нам пригодится, если внезапное ухудшение погоды заставит нас разбить лагерь. Для всех предыдущих экспедиций бивуак на высоте больше 27 000 футов означал неминуемую гибель. Для нас — с большой палаткой, одеждой на гусином пуху и запасом «английского воздуха» — это будет просто очередным рекордом. Одним из многих, которые установила экспедиция Дикона — Бромли-Монфор — Пасанга — Перри — Клэру.

От воспоминаний о Же-Ка и о его задорном стремлении подняться на эту проклятую гору у меня выступили слезы, которые тут же замерзли на ресницах.

— Я тоже хочу пойти, — просипел я. — Мы все пойдем. Вместе ступим на вершину.

— Нет, — сказал Пасанг. — Мистер Перри — прошу меня извинить, сэр, — вы потеряли не очень много крови, когда выкашляли отмороженную слизистую оболочку глотки; но продолжение подъема еще несколько часов или даже дней на такой высоте может стать причиной легочной эмболии — в лучшем случае. Еще одну ночь на этой высоте вы не переживете.

— Я рискну, — с трудом выговорил я, уже чувствуя, как внезапно навалившаяся сонливость пытается уложить меня на заснеженную скалу.

— А мы можем подняться на вершину и вернуться до наступления ночи? — спросила Реджи. — Или придется ставить мою палатку на открытом месте, например у грибовидного камня?

Дикон вздохнул и покачал головой.

— Я собираюсь пойти один. И не намерен возвращаться.

Я хотел закричать, но боль в горле была слишком сильной. Вместо этого я вдохнул кислорода.

— Вы собираетесь совершить самоубийство, чтобы забраться на эту гору? — вскрикнула Реджи. — Тогда вы трус, несмотря на то, что рассказывал мне кузен Чарльз, несмотря на все ваши блестящие медали!

Дикон улыбнулся.

«Что тут смешного?» — помнится, подумал я. У меня из головы не выходило шипение, которое издал баллон с кислородом за спиной Же-Ка, когда пуля прошла через его тело, а потом через металлический корпус баллона. Как будто душа Жан-Клода покидала тело.

— Если подняться на вершину и не спуститься — это не самоубийство, то что? — не отступала Реджи. У нее был такой вид, словно она готова его ударить.

— Помните, в Сиккиме ко мне приходил Кен?.. — спросил Дикон.

— К. Т. Овингс! — прохрипел я. — Он-то тут при чем, черт побери?

— Совершенно верно. Кен жил в Непале на собственной ферме в долине Кхумбу у южных отрогов Эвереста с тех пор, как после войны решил удалиться от мира. Он по-прежнему пишет стихи, просто никому не показывает. И он по-прежнему альпинист, только теперь никто не знает о его восхождениях.

— Вы говорите, — язвительно сказала Реджи, — что ваш приятель Кен Овингс поднялся на Эверест и будет ждать вас на вершине с аэропланом или чем-то подобным?

— Не так эффектно, Реджи, — усмехнулся Реджи. — Но Кен разведал подходы, седла и гребни с другой стороны Эвереста — с юга — и обещал мне, что он вместе с несколькими шерпами оставят вешки на тропе и мосты через расселины внизу, на леднике Кхумбу. Он говорит, что это, скорее всего, самая сложная часть маршрута, хотя и самая близкая к базовому лагерю на южной стороне.

— На южной стороне нет никакого базового лагеря, — прокаркал я. Звук был такой, будто кто-то скреб когтями по классной доске.