— И еще кое-что, мистер Перри, прежде чем вы уедете. Я знал и уважал отца Ричарда Дэвиса Дикона, знал самого Ричарда до войны, во время войны и после нее. Он понимал, что я… что мы… делали. Ричард Дикон видел цену беспрепятственной агрессии. Я также хочу, чтобы вы знали, — в неторопливом рокоте его голоса уже не слышалось рева бури. — Я знал юную Реджи Бромли с тех пор, как ей исполнилось десять лет, и любил ее. И я не только знал и ценил ее кузена Перси — он был центральным звеном моей разведывательной сети во время и после войны. Он пожертвовал многим — в том числе репутацией — ради нашей страны, мистер Перри. И теперь я скорблю — я в буквальном смысле плакал, сэр, — что не могу даже рассказать о его героизме и его жертве… Но такова доля разведчика, мистер Перри.

Я поставил пустой стакан из-под виски на инкрустированную кожу письменного стола из красного дерева — много лет спустя я прочел, что этот стол принадлежал отцу Черчилля, — но книгу по-прежнему держал в руке. Мне очень хотелось обрушить свой гнев на этого маленького толстяка, ранить его словами так же, как память о трех друзьях ранила мое сердце, но в то же время в глубине души я понимал, что должен уйти и обдумать все, что сказал мне Черчилль. В конце концов отвергнуть, но все равно сначала обдумать.

— Вы хотите уехать утром — разумеется, когда рассветет и начнут ходить поезда, — или останетесь в Чартвелле до конца выходных, чтобы мы смогли еще поговорить?

— Уехать, — ответил я. — Соберу вещи и буду готов к восьми часам.

— Я распоряжусь накрыть для вас завтрак в семь, и мой шофер отвезет вас на станцию, — сказал Черчилль. — Боюсь, утром мы не увидимся, поскольку я сплю допоздна, а затем работаю в постели, прежде чем встать. Вы еще задержитесь в Лондоне, мистер Перри?

— Нет. Хочу как можно быстрее покинуть Лондон и Англию.

— Наверное, вернетесь в Альпы? — Розовощекое лицо Черчилля расплылось в детской улыбке.

— Нет, — резко ответил я. — Домой. В Америку. Подальше от Европы.

— В таком случае желаю вам благополучного путешествия и благодарю за ваши выдающиеся поступки и за принесенные жертвы, в числе которых наши общие любимые друзья. — Черчилль наконец протянул мне руку.

Поколебавшись немного, я пожал ее. Ладонь у него была на удивление сильной, даже с мозолями — наверное, после всех этих занятий, кладки стен, копки прудов и устройства запруд.

Тем же утром машина почти беззвучно везла меня по длинной аллее прочь от Картвелла — от, как он его называл, «Теплого поросенка»?.. Господи, могут же эти британцы быть такими невыносимо остроумными, — мимо громадных старых дубов и вязов, кустов лавра и постриженных рододендронов, затем мимо последних густых елей у ворот, в сверкающих в утреннем свете капельках росы, и я боролся с желанием оглянуться назад.

Во второй неделе мая 1941 года — оставалось еще семь месяцев до Перл-Харбора и нашего вступления в войну, которая шла в Европе уже почти два года, — во время прогулки по горам Гранд-Титон со своим американским другом Чарли, врачом по профессии, и его молодой женой Доркас (наш общий лагерь на озере Дженни служил им номером для новобрачных) я прочел новости о том, что Рудольф Гесс, так называемый заместитель фюрера по партии и второй человек после Гитлера в новом немецком Третьем рейхе (тот молчаливый человек с кустистыми бровями, который сидел за нашим столом в пивном зале в Мюнхене рядом с штурмбаннфюрером СС Бруно Зиглем), угнал самолет немецких ВВС и приземлился в Англии, пролетев всю Шотландию.

Факты, которые приводила газета, были отрывочными и на первый взгляд бессмысленными.

«Мессершмитт Bf 110D» был специально оборудован дополнительными сбрасываемыми бензобаками для увеличения дальности полета, но Гесс летел один. Самолет был обнаружен британским радаром, и на его перехват полетели «спитфайеры» и другие истребители. Гесс летел очень низко — прячась от радаров и избегая столкновения с преследователями, — а его маршрут над Шотландией выглядел абсолютно нелогичным: над самым Килмарноком, потом вдоль Ферт-оф-Клайд, затем снова в глубь побережья и над Фенвик-Мур. Британский перехватывающий радар — в то время это было сверхсекретное устройство — затем зарегистрировал, что одинокий истребитель разбился к югу от Глазго, но Рудольф Гесс катапультировался и приземлился в деревне Иглшем, повредив при этом ногу.

Гесса арестовали и поместили в какую-то английскую тюрьму — вот и все, что мы узнали о том странном полете в Англию весной 1941 года.

После Перл-Харбора мой друг альпинист Чарли пошел в армию и служил врачом в военно-воздушных силах. Мне было 38 лет, и я не мог похвастаться никакими специальными навыками, кроме путешествий и восхождений, и поэтому после того, как мою кандидатуру отвергли несколько военных структур, я оказался в созданном наспех американском разведывательном ведомстве под названием УСС — Управлении стратегических служб. Там меня обучили греческому и в конечном счете выбросили с парашютом на греческие острова с такими красивыми названиями, как Кефалония, Тасос, Кос, Спеце и — мое любимое — Гидра. Там в мои скромные обязанности входили вооружение и организационная помощь партизанам, а также нанесение максимального ущерба немецким оккупантам.

Мне стыдно признаваться, что «нанесение ущерба» состояло в основном из устройства засад на немецких генералов и других высших офицеров и их убийства. И я одновременно стыжусь и горжусь, что довольно хорошо выполнял эту работу.

Таким образом, именно во время войны в УСС я наткнулся на дополнительную информацию, в то время секретную (и остающуюся секретной до сих пор), о безумном на первый взгляд полете Гесса в Англию.

Когда офицеры службы наблюдателей за воздухом допрашивали пленника в Гиффонке после ареста в окрестностях Гилшеми, Гесс настаивал, что привез «секретное и чрезвычайно важное сообщение от фюрера, Адольфа Гитлера», но он — Гесс — будет разговаривать только с герцогом Гамильтоном.