– Ты можешь от него уйти, – сказал он.

Эти слова словно повисли над нами, пульсируя в сухом, жарком воздухе спальни.

Сколько же это продолжалось? Пару месяцев? Десять недель? Недолго. Если соизмерить со всей моей взрослой жизнью, то это лишь краткий ее отрезок. Но почему мы оцениваем наши любовные романы по временной категории? Сорокалетнее супружество считается успешным. Но ведь порой краткие события оказываются намного значимее и в какой-то мере продолжительнее тех, что тянутся всю жизнь.

Вечер дома. Козимо пришел к нам на обед. Вы с ним обсуждали предстоящее путешествие в Севилью, пока я готовила жаркое из баранины и вареники. Мои руки были перепачканы мукой. В последнее время я старательно посвящала себя готовке. Я хотела как следует тебя кормить, придать тебе сил, укрепить тебя для того, что может между нами произойти. В чем только люди не выражают чувство вины!

Между делом я вполуха слушаю ваш разговор, как вдруг мое внимание приковало произнесенное имя.

– Мне его дал Гаррик, – сказал Козимо.

Я услышала, как ты одобрительно присвистнул.

– Джеймсон 1780, – сказал ты. – Неплохо. Совсем неплохо.

– Верю вам на слово. У меня никогда не было особого интереса к виски. Но я и никогда не смотрел дареному коню в зубы, так что…

Козимо тихонько засмеялся.

– А по какому поводу такой подарок?

– Он разбирал свои вещи. И отдавал то, что не хотел брать с собой.

Я замерла на месте. Я стояла не дыша, вслушиваясь в каждое слово.

– Он уехал?

– Да, уехал. Насколько мне известно, на корабле вчера вечером.

– А вы знаете, куда он отправился?

– Он не сказал. Наверное, домой.

– Непонятно только, где этот дом.

– Это точно.

– Думаете, он вернется?

Я подалась вперед, чтобы услышать ответ, но его не последовало. По крайней мере словесного. Возможно, Козимо покачал головой или пожал плечами.

– Что ж, это в его духе, верно? – с усмешкой в голосе сказал ты. – Таинственный человек. Исчез без следа.

– Точно.

– Козимо, а в чем же все-таки дело?

– Да я в общем-то не знаю. Но думаю… Нет, не знаю.

– Так в чем же?

– Я думаю, тут замешана женщина.

– Неужели? – заинтересованно спросил ты.

У меня задрожали ноги.

– Кто же это? Кто-то из здешних?

– Нет. Хотя я уверен, у него и здесь были интрижки. А у кого их нет? Думаю, эта женщина в его родных краях, где бы они там ни были. Мне всегда казалось, что его кто-то ждет.

Из меня вырвался едва слышный стон – крик боли и обиды. Он меня предал. Этот стон вырвался непроизвольно, и я рукой зажала рот.

– Пойду принесу бокалы, – сказал Козимо.

Он двинулся в мою сторону, и я отвернулась. Чтобы он не заметил моего отчаяния, не заметил, как трясутся мои руки, я стала усердно рубить лук.

В поисках бокалов Козимо принялся шарить в буфете, а я не решалась на него даже посмотреть. У меня скрутило живот. Мне хотелось согнуться в три погибели и закричать во весь голос. Я услышала звон бокалов на стойке, шум открываемой бутылки. На плечо легла его рука.

– Милочка, хотите аперитива?

Я подняла глаза: сквозь медовую желтизну виски струился солнечный свет, в ноздри мне ударил сладковатый мускусный запах, и меня дико затошнило. Я едва успела добежать до раковины, как меня вырвало.

Физическая, острая боль. Открытая, незаживающая рана. День тянулся за днем. Бесконечно. Я то взрывалась от гнева, то плакала, то впадала в панику. При виде еды мне становилось плохо. Я чувствовала нескончаемую усталость. Я позвонила на работу, сказала, что больна, и, уткнувшись лицом в подушку и закутавшись в одеяла, часами лежала в постели. Я настолько измучилась, что у меня уже не было сил плакать.

Ты тревожился. Ты присаживался на край кровати и проверял, нет ли у меня температуры.

– Нам следует позвать врача.

– Зачем? – спрашивала я. – Это, наверное, грипп или что-то в этом роде.

– Тебе надо что-нибудь поесть.

– Попозже.

– Хотя бы гренок и чай.

– Гарри, пожалуйста, не волнуйся. Мне просто нужно отдохнуть.

Мне хотелось лишь одного: чтобы меня оставили в затемненной комнате одну и дали поваляться. Мне разбили сердце. На душе у меня было тяжело. Никакой доктор не мог мне помочь.