Он прикоснулся рукой к ее лицу, и перед ним на миг предстала тень той прежней Евы. Он с минуту не отрываясь смотрел ей прямо в глаза, а потом, не говоря ни слова, завел мотор и медленно покатил прочь от дома.

Сначала они отправились в Лондон. Гаррик предложил поехать в Ирландию, на родину Евы, туда, где жила ее мать, но Ева сказала, что не хочет туда, и попросила пожить там, где их никто не знает, где никому не известно об их трагедии.

Ранним утром они приземлились в «Хитроу». Гаррик открыл дорожный футляр Евы и изумленно вздрогнул: в нем лежали не два паспорта, а три. Внутри у него все задрожало от боли. Когда же позднее они сидели в отеле и пили крепкий кофе, он не выдержал и спросил ее: почему она до сих пор возит с собой паспорт их мертвого сына? Ева подняла на него глаза, в свете раннего утра они казались еще более усталыми, чем обычно, – и, когда она заговорила, в голосе ее звучали изнуренность и страх.

– Я не могла этого сделать, – тихо призналась она. – Я не могла решиться его выбросить или оставить дома. Мне казалось, что, если я отделю его от наших, это уже… бесповоротно. Совсем бесповоротно. Я не смогла.

Гаррик бросил взгляд на дорожный футляр жены: все три паспорта так славно соседствовали друг с другом.

– Я еще к этому не готова, – сказала она. – Дейв, пожалуйста, не заставляй меня этого делать.

Не возразив ей ни словом, он спрятал дорожный футляр.

Из Лондона они переехали в Париж, а потом стали медленно продвигаться на юг – через горы и долины центральной Франции в Прованс и к Средиземноморью. В городах они посещали соборы, дворцы и художественные галереи: разглядывали картины, витражи и статуи святых, освещенные мерцающим светом свечей. Они проходили целые мили, насыщаясь окружавшей их красотой, которая вызывала восхищение и благоговение. Они проезжали через города и деревушки, мимо лесов и полей, мимо домов с красными черепичными крышами и площадей с булыжными мостовыми. Они ели в бесчисленных ресторанчиках и выпили несчетное количество чашек кофе и бутылок вина. Они научились каждую паузу заполнять ремаркой. А когда потеплело, они пересекли Пиренеи и очутились в Испании.

И вот как-то раз в Севилье они сидели под широким навесом кафе на Плаза-дель-Триунфо, потягивая пиво и провожая взглядами проходивших мимо людей. Все утро Ева была задумчивой и рассеянной, и пока официантка не принесла им пива, Ева не произнесла ни слова. Она надела большие темные очки и, казалось, сосредоточенно наблюдала за тем, что происходило на площади. А когда она медленно провела пальцем по краю кружки, Гаррик понял: она что-то задумала.

– В чем дело? – с любопытством и волнением спросил он.

В те дни, когда жене было особенно тяжело, ему становилось тревожно.

– Я хочу туда поехать, – ответила она. – В Танжер.

Она сняла солнечные очки, посмотрела ему прямо в глаза, и он понял, какую именно цель она преследует.

– Зачем? – спросил он, хотя и так уже знал ответ на свой вопрос.

– Я хочу туда поехать. Я хочу почувствовать этот город, хочу его узнать и понять, что тебя там удерживало.

Гаррик слушал ее и догадывался, что она лукавит. В ее взгляде сквозила тень давнего обвинения. Но как ни страшно ему было возвращаться в Танжер, он не стал ее отговаривать. Он должен защитить свою жену, должен сделать все возможное, чтобы рассеять ее меланхолию. Он дал себе слово. Гаррик допил пиво, поставил кружку на столик и утвердительно кивнул. Ева нежно прикрыла его руку своей.

В тот же день они заказали билеты и в конце недели на пароме уплыли из Испании в Танжер.

Они прибыли в Танжер под вечер, когда солнце уже томно садилось за горизонт. Сняли номер в отеле на берегу моря. Еву мучила головная боль. Как только они зарегистрировались в отеле, Гаррик отвел жену в комнату, уложил спать и, оставив ей бутылку воды и обезболивающее, выскользнул на освещенные предзакатным солнцем улицы Танжера.

Сначала Гаррик шел вдоль берега; с моря дул едва ощутимый бриз. Равномерная ходьба уменьшила напряжение в шее и плечах. Дойдя до Американских Ступеней, он свернул влево, прошел мимо мечети и оказался в лабиринте полузнакомых улочек, сгрудившихся позади Петит Сокко. Каждый поворот, каждая витрина лавки и каждая улица – все напоминало ему о Робин. Его беспощадно преследовала ностальгия. Где-то поблизости был дом, в котором Гаррик тогда снимал квартиру, и за каждым поворотом он ждал, что вот-вот на него наткнется, и всякий раз его постигало разочарование. Все мысли вели к Робин, а думая о ней, он думал и о мальчике. Опасные мысли: из-за них почему-то всегда всплывали воспоминания о Феликсе – и Гаррик, чтобы снова не впасть в отчаяние, изо всех сил гнал эти мысли прочь.

Он размышлял о том, что неплохо было бы повидать Козимо, этого умудренного жизнью старика с проницательным взглядом и язвительными шутками. Он принялся разыскивать Козимо в его излюбленных местах и в конце концов забрел в кафе возле Испанского собора, где, как нетрудно было догадаться, в центре внимания незнакомых Гаррику экспатриантов восседал его старый приятель. Он подошел поближе, и выражение лица Козимо тут же изменилось: удивление уступило место широкой улыбке.

– Гаррик, дружище, – приветливо произнес он, поднялся с места и направился к нему с распростертыми объятиями. – Сколько лет, сколько зим!

Не желая оставлять Еву надолго одну, он провел с Козимо не более часа. Они говорили о старых временах, и эти ностальгические разговоры навеяли на Гаррика грусть. Козимо был прежним Козимо, и тем не менее ощущение от этой беседы было иным. Да Гаррик и сам теперь был другим; он чувствовал, что устал и постарел. Когда-то Гаррик получал удовольствие от этих прокуренных кафе и от бесконечных убаюкивающих рассказов Козимо – какими бы непристойными и дикими они ни были; однако в тот вечер выдумки Козимо показались ему просто жалкими. Гаррик смотрел на своего давнего приятеля и видел грустного старика, который, будто паук, плел и плел паутину из лжи и никак не мог остановиться. Гаррика вдруг потрясла пустота и ничтожность его рассказов. Правда, кое-что важное он все-таки узнал: Робин и Гарри снова были вместе. Козимо не рассказал, как именно они помирились, а он, конечно, не стал его об этом расспрашивать. Гаррик узнал лишь то, что они по-прежнему жили вместе в квартире над книжной лавкой Козимо. Эта новость почему-то его расстроила, и он, печальный и подавленный, зашагал назад к своему отелю.

На следующий день после того, как Гаррик и Ева несколько часов бродили по старому городу, посетили собор Святого Эндрю и Американский посольский музей, Ева снова почувствовала себя изможденной; и второй вечер подряд Гаррик оставил ее в отеле и отправился бродить в одиночестве по узеньким улочкам и переулкам. Он вышагивал по ним, вбирая в себя ароматы и звуки Танжера, и ноги сами привели его на улицу, где жили Робин и Гарри. Спрятавшись в тени, он уставился на освещенные окна их квартиры, с нетерпением ожидая, что в окне мелькнет знакомый силуэт, надеясь хоть мельком увидеть… Что именно? Или кого? В нем зашевелилось какое-то новое чувство, и оно не было любопытством. Гаррика самого удивляло, насколько сильно его расстроило известие о том, что Робин позволила Гарри вернуться. Эта новость привела его в бешенство. Как Робин посмела? После того, что он сделал? Все то время, что он стоял в тени их дома, и по дороге назад к отелю пламя гнева разгоралось в нем все ярче и ярче.