После съемок Мельнику стало особенно холодно. Но в этот раз кроме холода Мельник чувствовал в себе что-то еще — уверенность и силу, которых не было раньше. И держать сердце Саши ему стало легче.

Айсылу ждала его возле дома, в котором снимали программу. Она взялась ухаживать за ним, как за сыном, и отговорить ее было невозможно. Она говорила:

— Что ты, улым? Почему мне тебе не помогать? Не для тебя делаю — для себя. Так мне спокойнее.

Они шли к метро, Айсылу тихо рассказывала:

— Иринку ждать не будем сегодня. Не придет Иринка. Встреча у нее. Сама мне сказала. Молодая девочка, пусть сходит. Семью ведь надо. Деток.

Что-то встревожило Мельника в словах Айсылу. Он слышал тихий голос Иринки с мягким южным акцентом, видел блеск ее огромных глаз, и в животе его возникло ощущение, будто кто-то провел медиатором по туго натянутым струнам. Крыса в башне высунулась из темного угла и принюхалась, суетливо водя подвижным носом.

— Что, улым? — спросила чуткая Айсылу.

— Пока не знаю, — ответил Мельник, и она замолчала, понимая, что дело серьезное и нужно помолчать.

Они сели на скамейку в пяти минутах ходьбы от метро. Если еще недавно Мельнику нужно было точно знать, где находится человек, чтобы влезть к нему в голову, то теперь вдруг оказалось, что он может коснуться Иринки, просто подумав о ней.

— Станция «Фили», — сказал он Айсылу, — она сейчас выходит на станции «Фили».

Они поднялись со скамейки и молча дошли до станции метро. Вышли на «Филях», и Мельник начал кружить по району, отыскивая дома, образ которых остался в памяти Иринки. Когда они прибыли на место, вокруг было уже темно. В квартирах зажигались огни.

Иринка была в маленькой неопрятной комнате на восьмом этаже. Мужчину, который привел ее сюда, звали Вадим. Они познакомились на съемочной площадке: Вадим работал электриком. Он понравился Иринке тем, что постоянно говорил, какая она красивая.

Они уже встречались несколько раз, и теперь он пригласил Иринку к себе. Квартира была съемная, запущенная, неряшливая, с двумя комнатами и маленькой кухней. Судя по звукам, на кухне находился кто-то еще. Пахло пельменями и влажной пылью. Иринка понимала, зачем пришла, но ждала, что все произойдет не сразу. Она ждала красивых ухаживаний, и, к тому же, после многочасовой съемки ужасно хотелось есть. Однако Вадим сразу впился в ее губы жестким неудобным поцелуем. Его руки начали оглаживать грудь Иринки, трогали бедра, раздвигали ноги.

Он вскочил с просиженного дивана, потянул Иринку за руку и, когда она встала, рывком разложил старую, натужно «скрипящую» книжку. Достал из шкафа несвежее белье и быстрыми движениями расстелил его. Когда, хлопнув, раскрылась в воздухе застиранная простыня, Иринка почувствовала запах чужого немытого тела, но ничего не успела сказать. Вадим стащил с нее джинсы и кофту нервными рывками: голова застряла в горловине, штанина закрутилась вокруг лодыжки. Он раздел ее, навалился всем телом. Иринке было неудобно и немного больно. В спину врезалась планка диванного каркаса, на грудь Вадим давил слишком сильно, мешая дышать. Иринка попыталась поменять позу, а он, будто испугавшись, что она пытается сбежать, прижался еще сильнее. Схватил за бедро костлявыми крепкими пальцами, потянул к себе, заставляя изгибаться и двигаться так, как совсем не хотелось.

Иринке стало страшно. Жизни ее ничто не угрожало, боли Вадим не причинял, но он отнял у нее свободу. Насилие над телом невозможно было прекратить. Иринка хотела поменять позу, но он злобно шикнул:

— Да лежи ты тихо, твою мать.

Ужас заставил Иринку сжаться, и от этого следующее движение Вадима причинило ей боль. Она вскрикнула и толкнула его в грудь, но ладонь соскользнула и попала по горлу. Вадим занес руку, чтобы ударить в ответ.

Мельник одним прыжком пересек комнату и сдернул его с кровати. Тот упал с дробным стуком, будто весь состоял из множества острых углов. Иринка всхлипнула и села. В ее глазах стояли слезы, рука шарила по дивану в поисках одеяла, чтобы прикрыть обнаженное тело.

Мельник задыхался, пытаясь подавить гнев. Но крыса уже не пряталась, она покинула башню и требовала отмщения. Мельнику почти удалось загнать ее обратно, как вдруг за спиной у него возник крепкий, мускулистый человек с тупыми глазами и бычьим наклоном головы. Он положил ладони Мельнику на плечи и спросил:

— Ты че?

Мельник развернулся и ударил в тяжелую челюсть, чувствуя, как лопается на костяшках кожа. Парень тут же ударил в ответ, так что у Мельника потемнело в глазах. Удар был профессиональный, боксерский. Всего день назад Мельник ничего не смог бы с ним поделать. Только Мельника уже не было. Его место заняла крыса, страшная своим гневом и тем, что действовала не думая. Мельник был слеп, как ярость, он бил до тех пор, пока противник не упал на пол. Ему было жарко, в голове царила божественная, спасительная пустота: никаких голосов — только глухие звуки ударов. Кричали женщины. Слова одной из них Мельник разбирал:

— Убьешь! Убьешь! Остановись, улым, убьешь!

Он остановился, потому что страх навредить Айсылу был сильнее крысы. Тварь, смирившись, села на задние лапки и начала приводить в порядок всклокоченную, окровавленную шерсть. В ее красных глазах читалось одобрение.

Мельник увидел боксера, скорчившегося на полу. Руками он закрывал голову, на старых ржаво-оранжевых досках темнели капли крови. У себя на локте Мельник почувствовал чей-то вес: в него вцепилась Айсылу. Вадима не было там, куда Мельник его бросил. Он отполз за диван и теперь стоял, прижавшись к стене и держа Иринку за волосы. Ею он прикрывал свое голое, беспомощное тело, будто в него собирались стрелять. Иринкины ноги балансировали на выгнутой подушке дивана.