Мы так и не сфотографировались.

— Не переживай. — сказал папа, — снимемся в другой раз, когда ты станешь комсомольцем…

Но „другого раза“ уже никогда больше не будет.

*

Верчусь, как белка в колесе. И дня не проходит без какого-нибудь дела. То допоздна бегаю с друзьями по дворам — собираем посылки для фронта. То чуть свет отправляюсь на колхозное поле — нашему классу поручили пропалывать картошку и возить сено на ферму. То вместе с мамой ходим искать на пустыре около села прошлогодние ржаные колоски — в доме мука кончилась, и нам есть нечего.

Нелегко приходится.

Но ведь красноармейцам на фронте ещё труднее, а они не жалуются, не унывают.

Отец в каждом письме писал: „Жив буду — не помру!“ Это его любимая поговорка.

Вокруг, наверное, бомбы рвались, снаряды свистели, а он шутил в письмах.

„Выше нос держи, Вовка! — писал он мне. — Фашисты пуще огня боятся нас, курносых…“

Когда мне трудно, я вспоминаю его слова и пытаюсь шутить, как отец.

Но у меня не всегда получается.

*

Отец был храбрым человеком.

Другие бойцы на фронте тоже храбрые люди.

А Гитлер потому и попятился от Москвы, что весь народ поднялся против него и никто не струсил.

Я знаю, таких, как мой отец, смелых и добрых, у нас в стране очень много, миллионы таких. Но он мне всех дороже, всех ближе, всех роднее.

Ведь он мой отец!

Он был, есть и будет всегда моим отцом, хотя его и нет с нами…

*

Не только в нашей семье такое горе.

У четверых моих школьных товарищей погибли отцы на фронте.

В похоронках, которые они получили, тоже написано:

„Погиб смертью храбрых“.

*

По радио передали, что под Ржевом с новой силой разгорелись упорные бои.

Фашисты атакуют и атакуют нас, не хотят уходить с Верхней Волги.

Под Сталинградом и на Северном Кавказе тоже вовсю сражения идут.

Нашим приходится очень туго.

Про деревню Старшевицы по радио — ни слова.

Занял её враг или же там по-прежнему обороняются наши красноармейцы, папины товарищи?

Представляю, как км тяжко сейчас.

Вот бы оказаться рядом с ними!

Не прогонят, когда узнают, чей я сын, пустят на передовую…

*

Твёрдо решил — еду на фронт!

Буду мстить фашистам за смерть отца, помогать его товарищам биться за Родину.

Мама ушла на работу чуть свет.

Я быстро оделся, собрал в узелок корку хлеба, несколько картошек, горсть тыквенных семечек — это всё, что я нашёл в доме, — и отправился пешком на станцию Рукополь.

Оттуда, как я слышал, постоянно идут поезда с красноармейцами прямо на фронт.

На полдороге меня нагнала телега. А в ней мама и милиционер с наганом.

Милиционер меня ругал, а мама молча утирала глаза краем платка.

Они посадили меня в телегу и повезли обратно в село.

*

Вечером в избе собралась вся наша родня.

Тётки бранили меня. А дядя Паня, комбайнёр, которого из-за плохого зрения не взяли на войну, говорил, что фашистов можно бить не только на фронте, но и в тылу, что мне надо пойти работать к нему на комбайн помощником штурвального, что это будет самая верная помощь Красной Армии.

Потом мама достала из комода последнее папино письмо и прочитала слова, которые я без того знал наизусть:

„Жена, учи сына, чтобы он окончил десятилетку; и тебе, Вова, советую учиться, пока будет возможность“.

Что ж, буду учиться, а летом работать на комбайне. А потом, когда стану взрослым, смогу поехать в Ржев, в деревню Старшевицы. Её, правда, нет ни на одной карте, но она где-то возле города. Отыщу как-нибудь. И хотя Анастасия Ивановна написала, что могилку отца уже не найти (после этих слов в письме мама всегда плачет), но я обязательно разыщу её!

Люди, которые живут в деревне, наверное, знают, где эта могилка, и покажут мне. И я встану возле неё, положу цветы на холмик и скажу отцу всё, что я и другие о нём думают, за что любят и помнят его».

«Дорогая бабушка!

Сегодня мы читали с папой дедушкины письма. Они старенькие-престаренькие, без конвертов и марок — сложены треугольничком.

Дедушка в письмах называет папу Вовой. Это потому, что папа тогда был маленьким, его даже на войну не пустили.