— Видал королевских? Говорят — родня.

— Откуда же родня, коли королевские?

— Повозку запрягают! Парная! И другую тащат.

— Уже садятся! Сейчас поедут! Айда к Кедулису!

С Бальсисова двора выкатили две повозки. На первой, одноконной, сидели Пятрас с дядей Стяпасом. На второй, запряженной парой лошадей, на переднем сиденье — Юргис с Винцасом, на заднем — Адомелис, Омуте и Гене. Обе повозки остановились возле Кедулисов. Пятрас с дядей зашли в избу, другие толпились у порога — внутри было очень тесно.

Вся семья Кедулисов собралась возле стола. Сватья Григалюнене усадила родителей посреди избы на лавку, и Катре, обливаясь слезами, бросилась им в ноги. Встал на колени и Пятрас. Сватья взяла распятие с окна и подала отцу. Тот, не проронив ни слова, тяжело сопя, перекрестил молодых. Дрожащей рукой благословила их и мать. Оба поцеловали старикам руки, потом пошли во двор. Кедулисова повозка с молодой, сватьей и родителями поехала вперед, за ними последовали Бальсисы, со дворов Нореек и Янкаускасов присоединились еще по телеге с дружками и подругами.

Собирались вернуться к обеду — Пабярже недалеко, а ксендз Мацкявичюс не любит зря терять время. Вопреки обычаям, вернутся не на усадьбу молодой, поедут уже на "ту сторонушку" — к Бальсисам. Там просторнее, там устроено все пиршество, туда принесли свои караваи и всякие подарки сватьи, кумушки, тетушки и соседки. Молодых ожидала вся деревня. Молодежь толпилась на улице, а ребятишки, повиснув на макушках самых высоких яворов, разведывали дорогу за деревней и спорили, кто первый увидит возвращающийся свадебный поезд. Первым заметил Стасюкас Сташис, потому что взобрался на тополь — выше всех.

— Пыль столбом! — взвизгнул он не своим голосом. — Уже и повозку вижу. Двуконная!..

Все, словно белки, посыпались вниз.

Бальсисы вышли встречать молодых. Бальсене держала, блюдо с ломтем хлеба и кружкой закваски. Молодые отламывали хлеб, обмакивали в закваску и съедали в знак будущей дружной жизни, счастья и успеха. Они поцеловали родителям руки и по их приглашению вошли в избу.

Едва лишь появились молодые, Дундулис с портняжками грянул такой марш, что ноги сами взлетали. Сватьи вели наиболее почетных гостей в светлицу, других угощали в избе, а оставшиеся на дворе парни и девушки, проказничая и поддразнивая друг друга, ожидали, пока сватьи вынесут им жбаны с пивом и квасом и оделят ломтями рагайшиса или сыра.

Адомелис Вянцкус, попавший вместе с главными гостями в светелку, томился от скуки. Так и подмывало удрать к молодежи! Он уже успел оглядеться в деревне. Немного требовалось, чтобы разобраться и в людях. Житье бедное, сразу видать. Ни одной приличной избы. Нужда бьет в глаза на каждом шагу. Зато люди хорошие, сердечные, не гордые, не скупые и веселые. И девушки пригожи, а Катре — и говорить нечего! Понятно, почему Пятрас не соблазнился Юлите и богатой жизнью. Адомелис вздохнул и незаметно прокрался во двор.

Обошел всех, останавливался у каждой кучки, ко всякому обращался с подходящим словом, потчевал девушек леденцами. Ему хотелось узнать, какие песни здесь поет молодежь, в какие игры играет, какие пляски танцует. Знают ли они свадебную песню "Ой, отдала ты меня, матушка, в чужедальнюю сторонку"? Нет, этой не знают.

— А эту? — спрашивает Адомелис. И тонким голоском тихо затягивает:

— Эту — да! Ну-ка, еще раз! Все вместе!

Молодежь мгновенно обступила Адомелиса, и песня зазвучала на всю деревню.

Пятрас с Катрите в светелке за столом слышат пение. Им обоим хотелось бы тоже быть там, а не у стола, среди стариков, которые не вымолвят веселого словца, не повернутся свободно. Сватьи следят, чтобы на столах не переводились кушанья, Винцас ретиво наполняет жбаны с пивом, Бальсене уговаривает дорогих гостей есть и пить, но отчего-то неслышно звонких речей, веселой сумятицы мужских и женских голосов, как бывает, когда вокруг жбана садятся добрые соседи, кумовья и приятели.

Свадебное настроение, видно, портит Кедулис. Сидит за столом рядом с зятем, жует сыр, хлещет пиво, но в разговорах не участвует. Нисколько не смягчилось его злобное упорство. Ксендз и управитель заставили… И паненка еще помогла… За этого неслуха, умника-разумника! Бобыля! Будет там батрачить на богатого дядю! И Катре хороша! Гужами бы ее, больше ничего! А, пусть сами разбираются… Как постелешь, так и выспишься…

Украдкой следит Катре за отцом, и все больше тревоги у нее на сердце. Ой, как бы не навлек горе на нее с Петрялисом этот батюшкин гнев! Пугливо озирается и слышит, как на дворе поют: