— Эх, парень! — восклицал он. — Жалко, что не добился ты ученья! Смог бы открыть глаза землякам. Они бы скорее поняли, откуда их нужда, как ее уничтожить.

Потом Мацкявичюс вспомнил, как жадно слушала его слова Катре Кедулите, эта славная синеглазая девушка.

— Пятрас, очень тебе нравится Кедулите?

— Нравится, ксендз…

— Очень ты ее любишь?

— Люблю… очень, — конфузливо посмотрел на ксендза Пятрас и встретил открытый взгляд Мацкявичюса, одобряющую улыбку.

Хорошо, легко и приятно стало юноше, и он, уже не конфузясь, принялся рассказывать про Катрите, про их любовь, про то, как им трудно приходится из-за упрямства Кедулиса и происков Скродского.

Мацкявичюс слушал внимательно, сочувствуя, одобряя, потом стал утешать и подбадривать. Все пойдет хорошо. Пятрас устроится — не у дяди, так у другого. Работы в Жемайтии хоть отбавляй. А потом пускай женится. Оба с Катре молодые, крепкие. Нечего бояться нужды. И сам он, Мацкявичюс, поможет им в меру сил. И бог благословит. Правильно люди говорят: дал бог зубы, даст и хлеба.

Жадно ловил Пятрас эти слова, такие простые и душевные. Исчезали сомнения, крепла твердая решимость. Вспоминалась отцовская поговорка: не тот силен, кто бьет, а тот, кто выдюжит. Пятрас Бальсис выдюжит!

После этой поездки он чувствовал себя по-новому. Мысли, суждения, замечания Мацкявичюса, как добрые семена, запали в его душу, впечатлительную и жаждущую знания, и сразу проросли новыми всходами. Но душе нужен свет и тепло. А после отъезда необыкновенного ксендза молодой Бальсис словно очутился в холодной пустыне, такой одинокий у этого богатого дядюшки!

Он закрывает ворота и робко возвращается во двор, где дядя собирается обтесывать топором колья.

— Вот и проводили редкого гостя, — обращается старик к племяннику. — А ты-то как к нему пристал?

— Прослышал, что собирается в Титувенай, вот и попросился.

Дядя укоризненно глядит на племянника:

— Хватило совести просить ксендза подвезти?

— А чего ж, дядя? — удивился Пятрас. — Ксендз Мацкявичюс меня хорошо знает. А в дороге и вовсе сдружились.

— А-а… — промычал дядя. — Стало быть, не спесивый ксендз.

— Ничуть не спесив. Все больше с простыми людьми. Панов не жалует.

— Только, говорят, и за костелом плохо следит. Все его дома нет да нет, — едко заметил дядя.

— Э, сколько уж этих дел у нас в Пабярже… И Сурвилишкис рядом.

— И у епископа, я слыхал, он не в особой чести. Потому и прихода получше не получает, — не унимался старик.

— Может статься, — согласился Пятрас. — Говорят, и сам не хочет прихода получше.

Но дядя не смягчался:

— Семья небогатая. Был бы получше приход, смог бы родне помочь.

— А у вас, дядя, сколько земли? — спросил Пятрас, чтобы придать другое направление разговору.

— С лугами и корчемной будет примерно полтора надела, — горделиво стал объяснять старик. — Земли немало, потому и работы много. Держим запряжку волов, пять лошадей, шесть коров, не считая уж мелкой скотины и птицы.

— Лошадей как много! — дивился Пятрас.

Дядя стал набивать трубку, предвидя, что разговор с племянником затянется.

— Волов по привычке держим, — пояснил он, пуская первый дымок, — и то на мясо продавать. Пашем на лошадях. Другая выходит работа.

— И земли здесь другие.

— Земля неплохая. Рожь хорошо родится, а кое-где и мерку-другую пшенички посеем. Созревает. Только чинш душит.

Пятрас восхищенно оглядел двор, постройки, сад:

— И усадьба у вас, дядя, хороша.

Дяде по душе похвала племянника, но он прикинулся равнодушным:

— Ничего, жить можно, — процедил он, посасывая трубку. Видно, желая еще пуще изумить своим достатком, предложил:

— Идем, покажу, где что лежит.

На сеновале Пятрас поразился немалому запасу сена и еще большему количеству овсяной соломы. Видно, дядина скотинка питается на славу. И по другим постройкам можно судить о богатстве хозяина.

Но больше всего удивила Пятраса клеть. Здесь столько всякого добра — взглядом не охватишь: в закромах разное зерно — рожь, ячмень, овес, горох и пшеница, бочка муки, на стене висит много всякой одежды. Два огромных сундука, тоже, видать, не пустые, — в них, наверно, холсты и приданое Эльзе. На полке под потолком торчат мотки шерсти. В углу на крюках развешаны упряжь, седло, удила, поводья. Другой угол завален пряслами чесаного льна.

— Так не управляетесь, дядя, со своей семьей? — спросил Пятрас.

Дядя недовольно рукой махнул:

— Как же управишься? Сколько нас? Мы с матерью уже стареем, только за домом присматриваем. Савуте замуж выдали, не в этом, так в будущем году и Эльзите обвенчаем. Миколаса решили в ученье пустить. Пранукас пока что может только стадо пасти. Остается Юргис. Крепкий работник. Хочет жениться и хозяйство на себя взять, а мы все удерживаем, пока Миколас на ноги не встанет. И нам с матерью еще неохота быть при снохе. И время теперь беспокойное. Мы говорим — пускай малость уляжется, чтоб ясно стало насчет земли. Потому и приходится чужих нанимать. Девку рядим на круглый год, а работника — только в страду. Может, оно и к лучшему, что ты подвернулся. Трудно теперь с наемными.