— Боюсь я, дедушка, — жаловалась Катре. — Про Евуте Багдонайте, верно, знаете?

— Как не знать! Это в прошлом году случилось. Теперь другие времена. И паны уже осторожнее. Да и ты сама поберегись. Одна не будешь. Дочка его — паненка душевная. Отца придерживает, приструнивает… Агота тоже баба неплохая. Кучер Пранцишкус — тот и пана не боится. Коли понадобится, и я помогу. Живу на отшибе. Мой домик — там, за деревьями, в углу сада. Вот лакея Мотеюса опасайся. И экономки, и Рубикиса, и приказчика Карклиса, и войта Курбаускаса. Управитель — с крестьянами злой и жестокий, но он панского самодурства не одобряет, хоть и лебезит перед ним.

Так садовник познакомил Катре с людьми поместья. Расположение старичка очень ее подбодрило. Едва только попав в имение, она уже не чувствовала себя одинокой. Служба в поместье не казалась ей больше неизбежной погибелью. Только надо быть осторожной, смелой и упрямой. В случае опасности всеми силами отбиваться. Катре — здоровая и крепкая, не посмотрит на пана, чуть что — глаза ему выцарапает, хотя бы ее и постигла судьба Евуте.

Солнце уже поднялось высоко, когда пан Скродский встал и потребовал завтрак. Управитель позвал Катре с другими девушками убирать комнаты.

В пять часов дня приехал Мацкявичюс. С любопытством следили за ксендзовской бричкой работавшие в поместье крестьяне. Многие видели, как повозка остановилась возле панских хором и ксендз зашел туда. Все дивились, зная недружелюбные отношения между Мацкявичюсом и паном Скродским. Неужто ксендз с помещиком помирился?

В прихожей гостя встретил лакей Мотеюс, принял пелерину и пропустил в кабинет. Суровым и пронзительным взглядом окинул ксендз Мотеюса. О жульнических проделках и продажности старого камердинера Мацкявичюс наслышался всяких рассказов. С любопытством осмотрел гость и помещичий кабинет. Так вот это гнездо душителя людей! Вошедшему с солнечного двора ксендзу здесь показалось мрачно и душно. Он привык в своей комнате стучать по полу коваными каблуками, а тут ноги вязнут в мягком ковре. И какой противный запах — даже чихнуть хочется.

Долго осматриваться ксендзу не пришлось. Вошел Скродский.

— Вы чрезвычайно пунктуальны, ксендз, — заговорил паи, протягивая руку. — Благодарю, что прибыли, и вместе с тем прошу прощения за не совсем, может, вежливую настойчивость. Дела заставили. Прошу садиться.

На сей раз помещик был в отличном настроении. Уборка шла быстро, в комнате дочери он заметил эту русоволосую девицу. Забравшись на подоконник, она протирала верхние стекла. Как эта поза пластически обрисовывала изящество ее стана! Прекрасная выйдет горничная!

— Прошу садиться, — повторил пан, указывая на кресло у маленького столика.

Мацкявичюс оглянулся, пододвинул стоявший поодаль стул, удобно уселся.

— Табаку или сигару? — предупредительно подтолкнул к нему две коробки помещик.

Но ксендз привык к собственному куреву. Он достал меховой кисет, набил трубку и начал искать по карманам кремень. Пан Скродский услужливо подал спичку. Потом брезгливо отвернулся: как воняет ксендзовская трубка!

Помещик ощутил первое, пока еще легкое раздражение. Ксендз держал себя холодно, видно — упрямый и наглый. Разговор предстоит не из приятных… Придется употребить весь свой авторитет. А если прибегнуть и к юридическим аргументам? Пан звонит лакею:

— Мотеюс, попроси сюда пана Юркевича! — и поясняет Мацкявичюсу: — Это мой юрист. Наша беседа, ксендз, может коснуться некоторых правовых аспектов, которые потребуют совета юриста. Вы не возражаете, ксендз Мацкявичюс?

— Не возражаю, — кратко обронил ксендз, пуская клубы вонючего дыма.

Вскоре явился юрист и, поздоровавшись с Мацкявичюсом, занял место рядом с ксендзом. Тогда заговорил помещик:

— Я пригласил вас, ксендз Мацкявичюс, чтобы выяснить, а тем самым и наладить наши добрососедские отношения. Согласитесь, они оставляют желать лучшего.

— Оставляют, — как эхо, повторил Мацкявичюс.

Нервы пана Скродского снова напряглись, но он сдерживается:

— Я унаследовал древнюю традицию рода Скродских — верность церкви, религии и надлежащее почтение к ее служителям.

В голосе пана зазвучала нотка горделивого пафоса, Мацкявичюс слушает бесстрастно и не делает поклона, как этого требовало бы хорошее воспитание и вежливость. После краткой паузы помещик продолжает:

— В имении Багинай издавна приказано управителям, войтам, приказчикам, десятским следить, дабы крестьяне каждый праздник посещали богослужения, слушали проповеди и по крайней мере дважды в год ходили к исповеди. Мой покойный отец за непосещение храма требовал двух дней барщины, а за уклонение от исповеди наказывал пятнадцатью розгами.

Мацкявичюс курит трубку и не изъявляет ни благодарности, ни одобрения. Голос пана Скродского незаметно повышается, звучит уже резче:

— Но мне необычайно трудно поддерживать фамильную традицию, если слуга церкви поступает по отношению ко мне нелояльно, унижает в глазах крестьян, подстрекает их против меня, вмешивается в мои личные дела и в дела моей семьи. Вы, конечно, догадываетесь, ксендз Мацкявичюс, что этот нелояльный служитель церкви — вы сами!

— Да, это я, — холодно, спокойно подтверждает Мацкявичюс.