В пять часов бесчисленные толпы запрудили рынок и прилегающие улицы. Слабые наряды полиции были бессильны против стихийного людского потока. Перед дворцом наместника выстроились батальон пехоты, казачья сотня и полуэскадрон жандармерии.

Тем временем обер-полицмейстер полковник Трепов в своей коляске, известной всей Варшаве, отправился воочию удостовериться, что происходит в Старом городе. Коляска с трудом пробиралась сквозь толпу. Одни издевательски аплодировали полковнику, другие свистели и проклинали его. У фонтана Сирены Трепов остановил коляску и стал кричать: "Разойдись!"

— Я как нарочно стоял возле фонтана и видел все, — говорил Пянка. — Не хотел бы я быть на месте Трепова. Злополучный полицмейстер стал выходить из себя — никто не обращал внимания на его уговоры и застращивания. И вдруг замечаю — перед треповской коляской несколько студентов!

"Разойдись! — заорал на них Трепов. — Вам бы другим пример подавать, а не шляться по улицам, как хулиганы!"

И схватил одного юношу за шиворот. И что вы думаете, господа? Этот студент своей тросточкой хлестнул Трепова! До крови лицо рассек.

— И полковник не пристрелил молодчика на месте? — вознегодовал Скродский.

— Нет, сударь. Его бы на куски разорвали. Только прикрыл щеку, повернулся и с криком: "Господа, расходитесь!" — уехал.

— Трепова ударил Владислав Краевский, студент медицинской академии, — откликнулась Ядвига. — А такие тросточки в Варшаве теперь называют "трепувками".

— И у меня есть "трепувка", — похвалился Пянка. — Потом покажу.

Затем слушатели узнали, что руководители манифестации собрались в Паулинском костеле. Они раздавали людям флажки с польскими орлами, готовили факелы. Когда процессия двинулась из храма, уже смеркалось, но вечер был тихий, не морозный. По дороге попался воз, крытый брезентом. Тут сапожник Парадовский — заметьте, господа, сапожник — стащил с воза верх и водрузил большое национальное знамя с орлом и витязем. Когда стяг затрепетал над толпой, из тысяч грудей вырвался клич ликования.

— Ах, этого нельзя забыть! — взволнованно воскликнула Ядвига. — Сотни маленьких флажков разлетелись в толпе. Развернулись транспаранты с белым орлом, запылали факелы, алые отблески заплясали на знаменах, засияли на лицах и неудержимо устремились по улицам, погруженным в сумрак!

Трепов вернулся с эскадроном жандармов и преградил процессии путь. Зацокали по булыжнику копыта, засверкали сабли, и конные жандармы ворвались в толпу.

— Ах, что творилось! — снова вмешалась Ядвига. — Жандармы колотили саблями, к счастью плашмя, а люда накинулись на них с дубинками, древками знамен, камнями, кто что только успел ухватить.

— И кто же одержал верх в этом побоище? — не без иронии спросил Скродский.

— Сударь! — вскрикнул Пянка. — Что такое победа?! Вооруженные конные жандармы рассеяли беззащитное шествие, но разве они победили? Нет! Победу одержали те, кто, несмотря на побоище, сохранил в сердце решимость продолжать борьбу и когда-нибудь, пусть даже не скоро, добиться торжества! А эту решимость доказали последующие события.

И он снова стал описывать, как на другой день по городу поползли самые невероятные слухи. При столкновении было немало избитых и раненых, около десяти человек арестовано. А говорили, будто есть и убитые, и число их в устах людей непрерывно возрастало. В городе многие надели траур. Передавали, что ночью толпа нападет на ратушу, отобьёт арестованных. Полиция, жандармерия и войска были наготове.

А "красные" решили повторить манифестацию, придав ей характер общенациональной процессии. Сотни агитаторов рассыпались по городу, созывая всех в Кармелитский костел, на панихиду. После траурного богослужения толпа, все разрастаясь, направилась ко дворцу наместника. Не могли ее остановить даже казачьи нагайки. Множество людей собралось с пением польского гимна и у Бернардинского костела. Семь раз казаки нападали на толпу, но их всякий раз отбивали камнями и кирпичами.

Но вот из костела вышло похоронное шествие. Толпа примкнула к процессии. Казаки преградили путь и избивали всех пытавшихся прорваться. Впереди шествия рослый мужчина нес большое деревянное распятие. И случилось так, что он прикрылся от шашки крестом. Удар казака обрушился на распятие.

Тут оратор приостановился.

— Милостивые паны, хочу быть объективным и должен отметить, что говорят по-разному: одни — что распятие было только немного повреждено, другие — что оно было разрублено. Признаюсь, я лично этого не видел.

— Конечно, разрублено! — воскликнула Ядвига. — Как вы можете сомневаться?

— А я сомневаюсь, — упрямо оспаривал Пянка. — Есть очевидцы, засвидетельствовавшие, что отрубили только терновый венец и правую руку Христа.

Но Ядвига возражала:

— Все подтверждают — крест был переломан. Разве вы, пан Пянка, не видели сотни его изображений — на плакатах, воззваниях, медальонах, значках?! Если не видели, пожалуйста!

Она отстегнула с груди значок, изображавший разрубленное надвое распятие, и подала Пянке. Заинтересовались и Скродский с юристом.

— Это символ страданий всей нации! — взволнованно произнесла Ядвига. Слезы засверкали у нее в глазах.

Пянка признал — во всяком случае, крест этот играет большую роль в возбуждении умов. Потом он продолжил рассказ о схватке у Бернардинского костела и о прискорбном финале манифестации на узкой улице Краковского предместья. Здесь скопилось множество людей, на них напирали казаки и приведенная генералом Заболоцким пехота. Отовсюду, даже из окон, на солдат обрушивался град камней и кирпичей.