Сначала голос девушки дрожал, но она старалась преодолеть волнение, говорить спокойно, деликатно, с должным почтением к отцу.

— Папа, прежде всего согласись, что я уже не только совершеннолетняя, но и вполне зрелая женщина, которая может и должна совместно с тобой обдумывать и решать важные для нашей семьи вопросы, особенно, когда они связаны с общественными интересами.

— Милая Ядзя, — сдержанно отозвался Скродский. — Разумеется, ты уже не ребенок, но все же ты молодая, незамужняя женщина, и притом — моя дочь. Это полагает известные пределы твоей компетенции.

— Папа, я этих пределов не признаю. Будь жива мама, я бы, может, и не вмешивалась в некоторые вопросы, но теперь я обязана!

— Не стану спорить, — уступил отец. — Каковы же вопросы чрезвычайной важности?

— Отец, мы накануне решающих событий. Даже не накануне — события уже начались. На улицах Варшавы пролилась кровь. Вильнюс облекся в траур. Волна революционного патриотического подъема докатилась до Литвы! Мы не можем оставаться равнодушными!

Ядвига говорила с пылом и пафосом, усвоенными из варшавских воззваний и речей. Но Скродского это не трогало.

— Да, я слышал об этом от тебя и этого пана Пянки. Насколько могу судить по вашим словам, все эти события — дело рук строптивых сорванцов и хулиганов. Дело уличного сброда, подстрекаемого демагогами 'a lа Мерославский!

— Что ты, отец! — вознегодовала Ядвига. — Это акт готовности лучших сынов Варшавы отдать жизнь за свободу отчизны! Акт, скрепленный кровью невинных жертв! Наступают дни еще большего самоотвержения и подвига. Восстанут Польша и Литва. Все сословия — дворяне, ремесленники, крестьяне, мещане, — сыны единой матери, пойдут сражаться и умирать и завоюют вольность!

Долго еще Ядвига декламировала лозунги из варшавских прокламаций, пытаясь пробудить патриотические чувства в сердце отца. Но закоренелый себялюбец, холодный как лед, слушал с выражением безразличной скуки, нервно пощипывая свою седеющую бородку. Наконец он потерял терпение:

— Отлично, отлично! Пускай все сословия восстают со своими Мерославскими, Наполеонами, Гарибальди. Пусть восстанавливают Польшу от моря до моря! Но при чем тут я?

Тут уже вышла из себя и Ядвига:

— Отец! — возгласила она, злобно сверкнув глазами. — Твое поведение не достойно духа времени! Несовместимо с долгом гражданина-патриота! Оно унижает честь дворянина!

Скродский нахмурился и сердитым взглядом впился в дочь:

— Не будь ты моей дочкой, честное слово, велел бы всыпать тебе двадцать горячих.

Эти слова, как огнем, обожгли Ядвигу.

— Только и знаешь — розги! — крикнула она, вся пылая. — Ты крепостных своих держишь, как рабов, отдаешь их на растерзание приказчикам и палачам. Мало того — вызываешь еще жандармов и драгун на подмогу! А что ты творишь с девушками! Позор, позор, позор!.. За это тебя подвергли бойкоту соседи. Пранайтис со своими собратьями — откуда они взялись? Тучи мщения нависли над твоей головой! Грянет гром — и от тебя и от Багинай останется только кучка пепла. Ты разжигаешь галицийские страсти. И ты их дождешься, отец!

От этих слов дрожь пробежала по телу помещика. Он хотел было броситься, чтобы усмирить дочь, но, потрясенный ее последней фразой, бессильно поник в кресле. Галицийские события внушали ему суеверный ужас. А тут родная дочь предвещает ему возмездие, угрожает галицийской расправой! Трусливый, как все жестокие люди, он сидел, понурив голову, с погасшей трубкой в руках. Попытался все же иронизировать:

— Прелестно, прелестно… дочь в роли прокурора… Какой же ты потребуешь для меня кары?.. А может, разрешишь еще прибегнуть к помощи адвоката? Позволишь позвать пана Юркевича?

Дочь сделала презрительную гримасу:

— Юркевича? Этого лизоблюда? Да чем занимается здесь этот интриган? Это он толкает тебя на новые преступления. Выгони его, да поскорей!

— Чего же ты хочешь от меня, Ядзя? — снова спросил отец, но на этот раз мягким, почти молящим тоном.

— Прежде всего прекрати всякие споры с крестьянами, подпиши договоры на выкуп земли, предоставь им самые благоприятные условия, обеспечь слуг, отошли домой горничную, и пусть выходит замуж за кого ей угодно. Чем только можешь, помогай революционному движению.

Но у Скродского уже миновала минутная слабость. Эгоистические инстинкты ожили с прежней силой. Уступить хлопам? Ни за что! Отпустить Катре? Зачем? Скажем, что касается этой девки, в конце концов… Пусть пробудет хоть до осени.

— Любимая дочурка, — начал он вкрадчиво, сдерживая злость. — Чту твой юный энтузиазм и патриотизм. Когда пробьет решительный час, я также выполню гражданский долг. Только не вмешивайся в хозяйство и в мои дела с хлопами. Ты в этом ничего не смыслишь. Мне нужны ресурсы, чтобы сохранить имение не только в настоящее время, но и в будущем. Еще неизвестно, как на все это посмотрит твой братец Александр. Без его одобрения я хлопам хороших земель не уступлю. Могу обходиться с ними гуманнее, как ты требуешь, хотя и знаю, что в наше время без розги и дубины с мужиком не столковаться. Ну, ну, только не горячись опять! Посмотрим, подумаем… Вот все, что могу тебе пока сказать.