Шрифт:
В центре крепости, разместившись на ровной, как ладонь, площадке, группа людей вела оживленную беседу.
— Э, друг, на защиту хакима не надейся! Он хочет обвести нас вокруг пальца.
— Верно говоришь. Небо нам ближе, чем эти хакимы.
Нет, не скажи! Ведь когда-то хакимом в Астрабаде был Навои!
— Кого с кем равняешь!
— Назначили бы к нам хакимом Махтумкули-агу!..
— Ну, разве правители пойдут на это!
— Что и говорить… Махтумкули-ага не такой, как они. Его за один только давешний стих и султаном мало сделать, не то что хакимом!
— Давайте еще раз его стих послушаем, друзья!
— Давайте!.. А где тот джигит-гоклен?
— Только что был здесь.
— Овез, иним, сходи разыщи его!
Один из юношей побежал в сторону села и через некоторое время вернулся, ведя за собой Джуму. Сидящие встретили его приветливо. Грузный старик с окладистой бородкой указал место рядом с собой:
— Проходи сюда, сынок! Вот здесь садись, чтобы всем видно было!
Несколько смущенный таким вниманием, Джума сел. Старик подал ему собственную пиалу с чаем, предварительно ополоснув ее.
— Как зовут тебя, сынок?
— Джума.
— Мы слышали, что ты ученик Махтумкули. Так ли это?
— Можно сказать, что ученик.
— Очень хорошо! От прямого дерева, сынок, не бывает кривой тени!.. Почитай-ка сидящим здесь еще раз тот стих, а заодно и расскажи про Махтумкули.
Джума читал уже это стихотворение не один раз и не в одном месте. Он выучил наизусть от первой до последней строчки. Отхлебнув несколько глотков чая, он начал рассказывать:
— Давеча, когда мы собрались около дивана, хаким, оказывается, вызвал к себе Махтумкули-агу. Ох и хитрый этот хаким! Он начал издалека: заставил Махтумкули-агу прочитать одно стихотворение, чтобы поймать его на слове. Но Махтумкули-ага не испугался и прочитал. Хаким начал угрожать: мол, все поэты воспевают шаха, а вы вносите смуту. Ну, Махтумкули-ага и выложил хакиму все, что думал! Прямо в лицо ему сказал, что если вы действительно хаким, то позаботьтесь о народе, который захлебывается в горе.
Люди одобрительно зашумели:
— Ай, молодец!
— Тысячу лет тебе, Махтумкули-ага!
— Ну, а потом, — продолжал Джума, — хаким понял, что ему не испугать Махтумкули-агу, и он начал овцой прикидываться. Мол — я человек добрый, а другой на моем месте сразу приказал бы вам голову отрубить. Однако Махтумкули-ага попрощался и ушел при споем мнении. Ушел — и написал новые стихи.
Кто-то спросил:
— Говорят, ты сам лично передал их хакиму?
Джума смущенно сказал:
— Почти что так… Махтумкули-ага, выйдя из дивана, направился прямо сюда, выпил чайник чая, уединился и сел писать. Потом позвал меня и сказал: "Сделай, сынок, копию этого стихотворения и постарайся, чтобы ее вручили хакиму, — пусть знает, как мы уважаем корону и трон". Ну, я все сделал, как он велел, сел на коня и поехал к дивану. Там у ворот двое стражников стояли. Я передал им свернутый листок и сказал, что, мол, поэт Махтумкули посылает личное послание господину хакиму, надо передать немедленно. Они сказали: "Хорошо!", а я хлестнул плетью коня и поскакал в Ак-Калу. Вот и все!
— Молодец, сынок! — одобрил старик с окладистой бородкой. — Прочти теперь стихи!
Джума снова отхлебнул чая, откашлялся, прочищая горло, приосанился и начал:
Иран и Туран под твоею рукой, Линуй, попирая святыни, Феттах! Но помни: ты кровь проливаешь рекой, Туркмены томятся в пустыне, Феттах! За слово мое в кандалы закуешь, Задушишь меня и в колодец швырнешь; Я правду скажу возлюбившему ложь; Убийца, ты чужд благостыни, Феттах! Слезами туркменский народ изошел, Окрасился кровью мой горестный дол. Подымутся головы — где твой престол? Не будет его и в помине, Феттах!Кто-то не выдержал и крикнул:
— Ай, спасибо, Махтумкули-ага!
— Долгой тебе жизни! — добавил другой. — Тысячу лет тебе!
Яшули с окладистой бородой помахал рукой.
— Эй, люди, прекратите шум! Давайте послушаем стихи до конца, а потом будем говорить.
Народ мой воспрянет, исполненный сил, А ты на крови свой престол утвердил. Ты хлеб наш насущный с отравой смесил И сгинешь в тюрьме на чужбине, Феттах! Привел ты в страну мою казнь и грабежь. Ты бьешь по глазам, совершая правеж, По сорок бичей ты невинным даешь; Мы тонем в кровавой пучине, Феттах! Обуглилось небо от нашей тоски, В удавках людские хрустят позвонки, Не знают пощады твои мясники, Но мы — не рабы, не рабыни, Феттах! О муках Фраги поветствует, скорбя; Когда ты пресытишься, души губя? Я жив, но распятым считаю себя За песню, пропетую ныне, Феттах!Едва Джума закончил последние строки, как со всех сторон снова послышалось:
— Ай, спасибо!
— Да будет жив Махтумкули-ага!
— Тысячу лет ему!
— Молодец!
Страстные выкрики толпы, казалось, не поместившись в развалинах Куня-Калы, хлынули в сторону Астрабада. Джуме казалось, что они, достигнув дворца хакима, сотнями кинжалов проклятий вонзятся в грязную и подлую душу Ифтихар-хана.
Большой совет проходил в доме сердара Аннатувака. Сюда собрались все известные яшули Туркменсахры. Сам Аннатувак, худощавый шестидесятилетний человек с редкой рыжеватой бородкой и глубоким сабельным шрамом между бровями, придавшим его неулыбчивому лицу постоянно сосредоточенное выражение, сидел на почетном месте. Вокруг него разместились Махтумкули, Адна-сердар, яшули различных родов: от ганекмазов — Ильяс-хан, от гаерравы — Пурли-хан, от дуечи — Торе-хан, от атабаев — Эмин-ахун, от джафарбаев — Борджак-бай. Остальные сидели поодаль, у стен кибитки.