– Поговорили? – спросил полковник.

– Он и командующий на ответственном совещании.

– Когда прибудут?

– Завтра.

– Столько я не могу ждать. Приказано провести суд сегодня. Письменно приказано, товарищ генерал.

– Я мало знаком с вашими порядками, но расследование проведено галопом, как-то странно, в присутствии личного состава ведете суд. А здесь исключительный случай. Сбив командира немецкой эскадры, он заслужил снисхождение!

– Я тоже так думаю, но решает тройка. А потом отдали летчика под суд вы, товарищ генерал, и вспомните свой гнев в каждой строке представления!

– Я только час назад получил подробные сведения о бое, черт возьми! Какой будет приговор?

– В вашей дивизии год назад был прецедент: один летчик перелетел к врагу. Это установлено. Теперь еще преступление, подлежащее наказанию по приказу двести двадцать семь. Суд у вас первый – значит, показательный. Вот поэтому и в присутствии всех. При показательном я имею инструкции избегать, мягко говоря, оправдательных решений. Очень сожалею, но… поймите меня!

– Мягко говоря, это не по чести! Что подумают летчики? Как все нескладно получается! Вы его приговорите?..

– Да!.. Если не будут изменены указания. Но я уверен: высшая мера будет заменена на штрафбат. Оглашенное решение трибунала будет иметь только воспитательную цель.

– Ладно, – тяжело вздохнул Смирнов. – Не смею вас задерживать. Ваше «будет», «будет» меня мало устраивает. Идите.

Полковник продолжал стоять. Потом сказал:

– Он ранен. И если бы не мог отвечать, суд пришлось бы отложить до излечения.

Смирнов, прищурившись, смотрел на полковника, и добрый огонек мелькал в его усталых глазах. Он приказал дежурному по части вызвать врача и сержанта Романову.

– Думаю, мне не обязательно присутствовать при вашем разговоре?

– Да, да, полковник, благодарю!

Председатель трибунала вернулся в палатку и о чем-то поговорил с помощниками. Капитан возражал, спорил шепотом до красноты на землистом круглом лице. Вошли полковой врач и Катя. Врач, совсем не по-военному сложив на животе руки и нервно перебирая пальцами, обратился к председателю:

– Товарищ полковник, я, как представитель медицины, возражаю против суда над человеком, имеющим пулевое ранение в область предплечья.

– Ранение легкое! Сорван всего клочок кожи! Я проверял… – оборвал врача капитан.

– Вы не учитываете общего состояния организма: высокой температуры, физической усталости, психологического надрыва!

– Не волнуйтесь, доктор, – сказал полковник. – Мы принимаем ваш протест. Подсудимый, как вы себя чувствуете? – И он посмотрел в сторону Романовского, которому что-то горячо доказывала Катя.

Легко отстранив девушку, Борис встал:

– Состояние мое нормальное, могу полностью отвечать на любое слово. Я ни в чем не виновен!

– Настоящий мужчина! – возликовал капитан.

– Доктор, вашу устную справку о состоянии подсудимого мы учтем и… продолжим заседание, – тусклым голосом произнес полковник. – Итак, первый вопрос по существу… Садитесь, Романовский. Я сказал, садитесь! Вы знакомы с приказом двести двадцать семь?

– Да.

– Почему нарушили? Борис вскочил:

– Это ошибка!

– Да сядьте же! Почему покинули боевой строй?

– Я получил разрешение ведущего.

– Говорите только правду! Что побудило вас уйти? Желание выдвинуться? Получить награду? – быстро спросил капитан.

– Командир полка разрешил мне.

– Твердо настаиваете на своих показаниях?

– Конечно.

– Кто может подтвердить?

Борис замялся: «Майор Дроботов погиб. Кто еще слышал?»

– Разговор был по радио, наверное, слышали многие. Ближе всех был лейтенант Кроткий.

– Да, многие… – задумчиво проговорил полковник. – Приглашается первый свидетель.

Вошел офицер.

– Командир полка запретил ему отваливать, – сказал он.

– Запретил! – подтвердил и второй свидетель. Борис беспомощно улыбнулся.

– Да что вы, ребята! Пусть Кроткий… Вызовите Мишу! Бесконечно долгие секунды. За спиной, как шелест, неровное дыхание людей. От двери к столу, тяжело ступая, прошел Кроткий.

– Подсудимый настаивает, что командир разрешил ему выйти из строя. Вы можете подтвердить его слова, лейтенант?.. Подумайте. Не торопитесь. Здраво оцените обстановку, – говорил полковник, листая бумаги в тощей зеленой папке.

– Нет. Это неправда.

Глаза Бориса изумленно округлились, потом брови сошлись на переносице, и он, опустив голову, колыхнулся вперед, схватился за край столешницы. Кто-то мягко взял его за руки, посадил на табуретку. Голоса доходили приглушенные, далекие.