— Все в порядке, Рун, сын мой. Не так быстро.

Корца сфокусировал взгляд на округлом улыбчивом лице и узнал монаха.

— Патрик...

— Верно. — Монах сдвинулся в сторону, чтобы пустить к кровати женщину, стоящую позади него.

— Я вижу, ты наконец пришел в себя, — строго произнесла Элизабет, но в глазах ее явственно читалось облегчение.

— Да.

Рун едва узнал собственный голос. Он был низким, хриплым и чужим — наглядное свидетельство слабости. Корца попытался сесть, но левую половину тела пронзила боль, и он— вновь упал на постель. Стиснув зубы, потянулся, чтобы дотронуться до источника этой боли, — и не нашел ничего. Повернув голову, посмотрел туда.

«У меня больше нет руки...»

Потрясение вызвало в памяти калейдоскоп картин: над ним разбивается стеклянный колокол... Эрин пытается вытащить его в безопасное место... огонь и дым смыкаются вокруг них.

Больше он не помнил ничего.

— Что случилось? — прохрипел Рун. — Как мы попали в Кастель-Гандольфо? Почему мы...

Элизабет опустилась на стул и взяла его за правую руку.

Он стиснул ее пальцы, и она ответила успокаивающим пожатием.

Рун сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться.

— Сколько я был без сознания?

— Всего лишь ночь. — Элизабет неспешно рассказала ему обо всем, что произошло, и о том, что они узнали из бумаг Джона Ди, и каким образом это связано с кардиналом Бернардом. — Вот поэтому мы здесь. Чтобы узнать, что ему известно. Но тебе, мой отважный Рыцарь Христов, нужно отдыхать.

Она улыбнулась ему.

Корца снова повернул голову, пристально рассматривая забинтованный обрубок руки.

— Я помню...

Он умолк, смутно вспомнив, как содрогался от наслаждения, когда горячие пальцы, омоченные в крови, касались его, доводя до вершин экстаза.

— Эрин, — произнес он, глядя на Элизабет. В ее глазах появилось уязвленное выражение.

— Да, тебя спасла она, женщина-археолог. Своею кровью отвела тебя от порога смерти.

Патрик положил руку на плечо Элизабет.

— Но это вы, моя дорогая сестра, не отходили от него всю ночь, заботясь о его ранах и по капле питая его Кровью Христовой.

Рун коснулся колена Элизабет.

— Спасибо.

Она мотнула головой, отметая его благодарность.

— Эрин и Джордан договорились сегодня утром встретиться с кардиналом Бернардом.

— Когда?

Элизабет оглянулась на Патрика, который сверился со своими наручными часами.

— Примерно минут через двадцать.

— Я должен быть там. — Опираясь уцелевшей рукой, Корца кое-как сел. Боль жгла, точно огонь, но на этот раз он выдержал.

— Где моя одежда?— Мне кажется, это неразумно, — возразил Патрик.

— Разумно или нет, я должен идти.

Увидев его решимость, монах обхватил его за плечи, помогая подняться. Когда одеяло соскользнуло, открывая обнаженное тело Руна, Патрик обернулся к Элизабет:

— Сестра, наверное, вам ненадолго следует оставить нас...

Элизабет повернулась к стопке одежды, достала сложенные штаны и встряхнула, разворачивая.

— Не хочу показаться бесстыдной, но кто всю ночь промывал его раны? Я не из тех женщин, что падают в обморок при виде голого мужчины.

Сангвинист склонил голову, скрывая улыбку.

— Как пожелаете.

С помощью монаха Руну удалось встать.

— Помедленней, — посоветовал Патрик, и это был мудрый совет. Когда Корца попытался сделать шаг, комната закачалась, однако после нескольких попыток он все-таки смог стоять сам и передвигаться почти без поддержки. И все же при одевании ему понадобилась помощь — он еще не привык управляться одной рукой.

По завершении Элизабет завязала узлом его пустой рукав и засунула под пояс. Потом окинула раненого оценивающим взглядом.

— Ты выглядишь уже лучше, Рун.

— Я и чувствую себя лучше.

Когда он направился к двери, Патрик взял его под локоть.

— Я пойду с тобой; отведу тебя туда, где держат кардинала Бернарда.

Рун оглянулся на Элизабет.

— Ты идешь?

Она смотрела с надеждой, но брат Патрик быстро пресек эту надежду:

— Боюсь, это не позволено. Кардинал настаивал на том, что будет говорить только с предреченным трио.

Элизабет фыркнула:

— Он под стражей и еще может выдвигать условия?

— Может, — ответил Патрик. — У него остались сторонники при Святом Престоле. Даже сейчас. Мне искренне жаль, сестра.

— Да будет так. — Элизабет скрестила руки на груди. Слова ее свидетельствовали о повиновении, а вид — о несогласии.

Рун понимал ее обиду. Бернард ужасно обошелся с нею, лишил ее бессмертия души — и все же он волен был диктовать условия общения, в то время как она была ограничена в передвижениях. И кто же здесь действительно был узником?