— А, нет. — Мисс Халлиуэлл рассеянно улыбнулась, провела худым пальцем по корешку учебника, отвернулась и застыла — словно позировала. — У меня болела душа за этого мальчика, — сказала она, — ведь ему пришлось перенести страшную трагедию. У меня болела за него душа.

— Скажите, мисс Халлиуэлл, может, кто-нибудь еще знает, где Вилли? Вам никто не приходит в голову?

— Его мать пила. Каждый день он возвращался из школы домой и заставал ее пьяной. Как мы ни старались в школе, она не давала ему забыть о случившемся.

— Я чувствую, что никто не говорит мне всей правды. Что-то от меня скрывают. Даже Джозефина.

— Джозефина?

— Служанка в доме Квинтонов.

— Ах да, его же воспитывала служанка, — с горечью произнесла она. С лица учительницы сошло мечтательное выражение, она стала говорить, что тебе не повезло, мать пила и, кроме служанки, некому было за тобой присмотреть. — Разве можно упрекать его за то, что он уехал? За то, что решил покинуть эту ужасную страну и начать новую жизнь? Возможно, и нам следовало бы поступить так же.

Мисс Халлиуэлл наверняка не поняла, почему я сказала, что от меня что-то скрывают. Ей явно было неизвестно, где ты. Я встала и извинилась.

— Стало быть, вам необходимо срочно связаться с вашим двоюродным братом?

— Совершенно верно.

— А по какой причине?

— Это не имеет значения. Я оторвала вас от дел, простите, мисс Халлиуэлл.

— Я любила его, я нежно любила его. А ведь это совсем нелегко.

Этого я не знала. Ты мне ничего не говорил — возможно, не знал и сам.

— Однажды я встретила вашего кузена на улице, — продолжала мисс Халлиуэлл, — Я пригласила его в кафе на чашку чая, но он отказался. Нет, нет, не уходите. — Она опять едва слышно вздохнула: — Разумеется, мальчик должен начать новую жизнь. После этой так называемой революции Ирландия разваливается на части. Нами управляют форменные бандиты.

— Я не знаю, что мне делать, мисс Халлиуэлл. У меня будет от Вилли ребенок.

— Бандиты, — повторила мисс Халлиуэлл и умолкла.

— Поэтому я и приехала, — сказала я.

По Мерсьер-стрит прогремела повозка. По лицу, которое ты сравнивал с увядшим цветком, пробежала судорога.

— У меня будет от Вилли ребенок, — повторила я.

— Боже мой…

— Если бы Джозефина по-прежнему жила на Виндзор-террас, я могла бы дождаться его там.

— Что вы, собственно, хотите этим сказать?

— У меня очень мало денег, мисс Халлиуэлл. Я остановилась в пансионе, где с меня каждое утро перед уходом требуют плату. Вскоре платить мне будет нечем.

— Как вы посмели прийти сюда?

— Я понимаю, я не должна была этого делать. Простите.

— Вы пришли ко мне попрошайничать. Я вас первый раз вижу. Откуда я знаю, что вы двоюродная сестра Вилли Квинтона?

— Это правда, я его сестра. И я не попрошайничаю.

— Насчет ребенка вы лжете, — Она стиснула мое запястье. — Говорите, что вас водят за нос, а сами лжете.

— Это не ложь, мисс Халлиуэлл.

Она еще крепче стиснула мне руку. Ее увядшее лицо исказила брезгливая учительская улыбочка. Когда она заговорила, я почувствовала у себя на лбу мелкие капельки ее слюны:

— Многие ученики на моих глазах превращались в хамов и зубоскалов. Многие, но не Вилли. Это был особенный ребенок, к сожалению, он попал в дурную компанию.

— Пожалуйста, отпустите меня, мисс Халлиуэлл.

Мисс Халлиуэлл разжала пальцы. Она остыла. Ее личико побледнело и сморщилось. Как и в самом начале, она отвернулась и замерла. Неслышно ступая по деревянному полу, я направилась к двери.

— Вот и хорошо, что вы страдаете, — сказала она мне вслед. — Всю жизнь страдать будете. Заслужили.

Лавка восточных сладостей, залитый ярким светом фасад отеля «Виктория» — когда-то мы с тобой здесь гуляли. Я вспомнила, как ты грубо оттолкнул нищенку, как кричали у нас над головой чайки. С реки дул обжигающе холодный ветер. В то лето мы стояли у причала и, жмурясь от солнца, смотрели, как красят грузовые суда. Во время прогулок мы вообще часто останавливались.

Сейчас же, при свете луны, темная маслянистая поверхность реки отливала серебром. Выходит, напрасно, вернувшись осенью домой, я всюду, и в школе и дома, воображала себе, как мы поженимся? Я совершенно отчетливо представляла, как будут стоять в церкви твоя мать и тетушки, как мой отец обвенчает нас, какое на мне будет свадебное платье кремового цвета. Мы споем двадцать третий псалом, мнилось мне, и не расстанемся больше никогда.