— Ошибка?

— Может, и Кухулин не гнал в стан врагов колесницу с мертвецами? Может, не было ни мучеников из Митчелстауна, ни священника из Йола?

— Нет, нет, Имельда, — мягко сказала мать, — все это правда. И не надо делать вид, будто этого не было.

И опять Имельде почудилось, что гондола качнулась на воде; на этот раз поднял руку и кто-то из стоявших у церкви — она это ясно видела.

— Эта женщина считает, что я не должна была появляться на свет.

— Какая женщина? О ком ты говоришь, Имельда?

— Мисс Халлиуэлл, ты же сама мне про нее рассказывала.

— Да, но я ничего такого тебе не…

— В бюро тети Фицюстас спрятано ее письмо.

— Ты что же, влезла в бюро? Имельда, какой стыд! Неужели ты сама не понимаешь, как это нехорошо? Ведь это все равно что подслушивать. Позор! Читать чужие письма — что может быть хуже!

— Я знаю.

Во дворе раздался голос Филомены и кудахтанье кур, и Имельда вспомнила, что, когда мать рассказывала ей о том, как в Килни приезжали родители уговаривать ее вернуться в Англию, она представила себе, что под окнами в накинутом на голову плаще прошла Филомена. Сейчас, чтобы задобрить мать, которая все еще сердилась, Имельда решила сообщить ей об этом, однако та посмотрела на нее с удивлением, сказав, что, насколько она помнит, во время разговора с родителями Филомена под окнами не проходила.

— А по-моему, проходила, — стала спорить Имельда. — Я в этом уверена.

Мать с еще большим недоумением посмотрела на девочку. В это же время, продолжала Имельда, тетя Фицюстас и тетя Пэнси привели с прогулки собак, тетя Фицюстас несла на блюде бисквитный торт, вошел в гостиную и отец Килгаррифф. Он подбросил торфа в камин, раздул кузнечными мехами пламя и сказал, что в такой день сырость до самых костей пробирает.

Имельда улыбнулась матери, давая понять, что разговор у них самый обыкновенный и будет лучше, если они помирятся и забудут о размолвке. Но мать, нахмурившись, думала о чем-то своем. Помолчав с минуту, она вернулась к началу разговора, и Имельде пришлось опять давать обещание, что она не будет больше подслушивать и лезть в бюро тети Фицюстас. Хорошо еще, с радостью подумала она, что не пришлось признаваться, что она читала не только письма тети Фицюстас, но и дневники матери.

В тот вечер, лежа в постели, Имельда вспомнила этот разговор. Получилось неудачно. Впрочем, она и сама толком не знала, мог ли он кончиться по-другому. Жаль только, что вышла какая-то путаница. Потом она стала думать о красной гостиной, разбросанных по столу учебниках и о светловолосом мальчике ее возраста, которому никак не давалась латынь. С улицы доносится запах душистого горошка, а вот и она сама выходит из гостиной в сад посмотреть, как Тим Пэдди ровняет граблями дорожку.

«По мнению экспертов, убийство, вероятнее всего, было совершено ножом мясника».

Имельда вложила аккуратно вырезанную из газеты заметку обратно в потайной ящик и задвинула его. Собственно говоря, никакой особенной тайны в нем не было — просто надо было провести пальцами по резной колонне.

Она бесшумно подняла крышку бюро и убрала подпорки. «Голова была частично отделена от шеи, на теле обнаружено семнадцать ножевых ранений».

— Голова, — произнесла вслух Имельда, повернувшись к бюро спиной и облокотившись на него. Она представила себе, как свисает с шеи полуотрубленная голова; представила глаза, рот и подергивающееся тело: точно так же, еще целую минуту после смерти, бился индюк — она сама видела.

— Привет, Имельда, — сказал мистер Дерензи.

— Привет, Имельда, — сказал Джонни Лейси.

Нравится ли ей мельница? Нравятся ли ей зеленый циферблат мельничных часов, шум воды и по-осеннему красные виноградные побеги на камне? Вроде бы нет, не нравятся. «Некрасиво все это», — внезапно подумалось ей.

— Сегодня у нас много дел, Имельда, — сказал Джонни Лейси, — а то бы я обязательно что-нибудь рассказал тебе.

— Поторапливайся, Джонни! — крикнул ему мистер Дерензи.

Вытянув свои длинные, худые ноги, она села прямо на булыжник, которым был вымощен мельничный двор. «Ноги у тебя как спички», — говорила ей Тереза Ши. «С возрастом еще похудеют», — предсказала она, но тетя Пэнси сказала, что все это ерунда. «Ты будешь красавицей, Имельда, — пообещала она. — Вот увидишь».

Странно все-таки, что мать все время твердит ей: он обязательно приедет, надо только набраться терпения. Странно, что она что-то записывает в старом своем блокноте — разобрать ведь все равно ничего нельзя. Имельда поднялась с булыжника и пошла к мистеру Дерензи в контору.

— Вам нравится мельница? — спросила она его. — По-вашему, здесь хорошо?

— Не знаю, что и сказать: я ведь здесь не первый день работаю.

— А эта мельница всегда тут будет, мистер Дерензи?

— Куда ж она денется?

Сначала Имельда шла березовой рощей, потом полем. Какое удовольствие подойти к этому дереву и прижаться к нему — как позавчера. Обвить руками его ствол: оно же ни в чем не виновато; чудовищно обвинять бедный старый дуб, глупо его бояться. «Имельда — глупельда», — бывало, дразнила ее Тереза Ши, но это было давно, больше она ее так не дразнит.