Хазин мягко рассмеялся. — Такой скрупулёзно точный в своих мыслях, даже сейчас. Острый интеллект, и в определенные моменты это хорошо.

— Нет, я имею в виду здесь и сейчас. — Он простер руку, указывая на сад, стены с врезанными драгоценными камнями, которые ловили и преломляли солнечный свет, развевающиеся шторы из шелка, пышная зеленая трава, на которой они сидели, и бьющие ключом фонтаны, которые разлетались брызгами и наигрывали тихий музыкальный напев.

— Рай, — наконец ответил Шон, и Хазин одобрительно улыбнулся.

— Да. Ты наслаждаешься раем, а я держу ключ к нему.

— Вы?

— Да. Я могу широко открыть ворота любому, кто желает этого, или закрыть их навечно и швырнуть тех, кто нарушил в огонь бесконечного страдания.

Пока он говорил, он вытянул руку, почти прикрывая глаза Шона. Ужасающее видение казалось скрывалось внутри этой открытой ладони — огонь, агония, вечная тоска по блаженству, которое никогда снова не будет испытано.

Шон закричал и отвернул голову прочь.

— Ты веришь в то, что я только что рассказал тебе?

— Да.

— Посмотри на меня.

Шон повернулся и был поражен, поскольку Хазин ушел, исчез, крутящееся облако пахнущего сладким дыма затмило все вокруг.

Дым дрейфовал и крутился, медленно рассеиваясь, и кто-то еще появился перед ним. Он никогда не видел таких глаз, светлейший янтарь, её кожа молочно-белого цвета, волосы черные как вороново крыло, свернутые в длинный, волнистый каскад, прикрывающий наготу её груди.

— Её имя, Карина.

Прозвучал голос Хазина, но где он находится Шон не мог сказать.

— Я выбрал её для тебя, Шон О’Дональд. Загляни в её глаза и увидишь рай. Ошибись и знай, что никогда снова не увидишь такой возлюбленной.

Шон не мог отвернуться от её взгляда. Она покраснела и он почувствовал, что она как-то боялась. Он протянул руку и слегка коснулся её щеки.

— Ты останешься и будешь служить? — спросил Хазин.

Шон не мог ответить. Некий голос шептал ему, что здесь наступал момент, который навсегда определит его жизнь, кто он такой, как он будет жить. Но всё, что он был в состоянии видеть, это её глаза, и настоящее ощущение сада из рая, словно всё это слилось вместе в его теле и душе, и станет частью этого или в наслаждении, или в мучении, навсегда.

— Я буду служить, — прошептал он.

— Тогда она, все они, твои навсегда.

Он услышал тихий смех, шорох, и понял, что Хазин ушел.

— Я из Шив, — прошептала она, — и хотя ты не рожден нами, ты теперь один из нас.

Поразившись, он понял, что она говорит на английском, хотя её слова были с заминками.

— Это то, что ты хочешь? — спросил он.

Она тихо рассмеялась и, наклонившись, поцеловала его.