Отец отдал ей деньги, какие были с собой, закутал девочку в куртку и бережно понес ее домой... Так я стала его дочерью. В Зауральске никто и не знал, что я не родная дочь. Соседям он просто объяснил, что, пока жена болела, боясь заразы, ребенка держали у кормилицы. Он выходил, вылечил меня, радуясь, как с каждым днем я становилась все здоровее и красивее.

...Эта история перевернула все в моей голове. Без сердечной жалости я не могла больше смотреть на бедных нищих людей, особенно на детей. И уж, конечно, никогда ни словом, ни взглядом не обидела Гриньку, но в душе у меня не проходила неприязнь к нему. Вот уж без вины виноватый.

Время шло. Из девчонки я превратилась в девушку, барышню. По-прежнему вечера мы проводили вместе с отцом, которого я любила теперь еще сильнее. Мы читали, сидя рядышком у керосиновой лампы, — я всякую дребедень об оккультных науках, перевоплощении души, об индийских факирах, черной и белой магии, что вызывало у отца бесконечные незлобивые шутки, сам же он читал книги технические и даже философские. Ненавязчиво он пытался изменить мой интерес. В частности, благодаря ему я прочитала Максима Горького, ведь в гимназиях его не проходили! Писатель покорил меня правдой жизни, но все равно я предпочитала чтиво полегче, мне казалось — и так вокруг все темно и плохо, зачем об этом еще в книжках читать!

Однажды вечером, когда я со своей книжкой пришла в гостиную, то застала там незнакомого мне человека, о чем-то негромко беседующего с отцом. Незнакомец был очень худ и бледен, и, что меня поразило, он был одет в отцовский костюм! Из воспитанности я промолчала, хотя изнывала от любопытства — неужто он к нам пришел голый? Когда незнакомец нагнулся за приготовленной для него отцом чашкой чая, на запястье его тонкой руки я увидела багровый нарост, будто обручем охватывающий руку.

Незнакомец заметил мой взгляд и усмехнулся.

„Знаки царского внимания. Не видели раньше?” — „Н-нет”, — пробормотала я, еще ничего не понимая. „Такой след на всю жизнь остается от кандалов”, — с улыбкой пояснил незнакомец. „От кандалов?”

Тут меня осенило — это же каторжник! На станции мне часто приходилось видеть зарешеченные вагоны, которые гнали куда-то дальше, в Сибирь. За нашим городом проходила невидимая граница, за которой проживали ссыльные, а в восьми — десяти верстах была расположена знаменитая тюрьма, где когда-то томились декабристы. Глаза мои загорелись восторгом: как романтично — у нас в гостях беглый каторжник. Отец, конечно, сжег или закопал его арестантскую одежду, а дал ему свою. Мой благородный отец!

Они продолжали беседовать, мое ухо ловило какие-то непонятные мне выражения — „социализм”, „капитал”, „отзовисты”, что-то говорилось о Думе, о Столыпине. Мне стало скучно, я пожелала им спокойной ночи и отправилась восвояси.

Наутро незнакомца уже не было. На мои жадные расспросы отец явно не хотел отвечать: „Так, зашел случайный путник, разговорились”.

Когда я спросила насчет одежды, даже рассердился: „ Тебе показалось. У меня не было никогда такого костюма...”

С того момента в нашем доме что-то изменилось. К отцу стали чаще приходить люди, впрочем, в большинстве это были его знакомые, с железнодорожной станции. Они вместе что-то читали, даже довольно раздраженно спорили. Меня лишь удивляло то, что приходили они к нам не через парадное, а через калитку в саду, что вела к реке.

Так что наши вечерние посиделки с отцом кончились сами собой, что ничуть меня не огорчило, поскольку вечерами я теперь обыкновенно прогуливалась с одним гимназистом...

Как-то раз нас, гимназисток старших классов, пригласили на бал в мужскую гимназию.

Сначала нам показали живые картины, что-то из жизни Древнего Рима, затем акробатические упражнения, и, наконец, с завыванием стал читать свои стихи доморощенный Северянин.

„Декадентщина”, — сказал кто-то громко.

Сзади зашикали, я с любопытством осмотрелась. Рядом со мной стоял высокий гимназист. Он сразу поразил мое воображение — высокий лоб, черные горящие глаза, буйные черные волосы. Заметив мой взгляд, он поклонился и представился: „Симонов. Не надоело вам это? Пойдемте лучше в буфет”.

Я согласилась. За мороженым мой новый знакомый с жаром принялся критиковать сначала гимназию, а потом и существующий строй. Он весь был напичкан революционными идеями. А как он рассказывал о женщинах революции, не испугавшихся казни во имя счастья народа!

Я слушала его с восторгом. До этого моя „революционность” заключалась лишь в игнорировании великого поста. К ужасу наших святош, в эти дни на переменке я доставала из портфеля аппетитный кусок колбасы и уминала назло всем церковным запретам.