— Максим Иванович, уж не являетесь ли вы последователем теории Ломброзо о преступной наследственности? — спросил Андрей.

— Наследственность, конечно, есть, — парировал Максим Иванович. — Передаются по наследству физические и умственные качества, но толкает на преступный путь определенная, конкретная обстановка — окружение в семье или на улице, а иногда и на работе. Тебе-то как будущему следователю пора бы это знать!

— Да я пошутил, Максим Иванович, — попробовал оправдаться Андрей.

К счастью для него, асфальт кончился, началась снова шоссейка, вызвавшая у всех единодушное негодование.

— А на атласе никаких пометок нет! — возмущенно прокомментировал Игорь. — Ведь здесь же автобусы ходят.

— Да, в следующий раз в Углич я лично отправлюсь только на теплоходе, — заявила Лариса.

— Может, это небольшой кусочек? — с надеждой спросил Борис.

— Около тридцати километров, — уверенно заявил Андрей.

— Откуда ты знаешь?

— В милиции навел справки. Но эта шоссейка не чета той, что от Калязина. Прорвемся.

На «прорыв» ушло почти полтора часа. Всех слегка укачало, поэтому говорили мало. Но вот наконец выкатились на Ярославское шоссе. Все сразу повеселели.

— Может, споем что-нибудь? — прокашлявшись, сказал Максим Иванович. — А то сидим как сычи.

— «Из-за острова на стрежень»! — заорал Борис что было мочи.

Все рассмеялись. Потом Лариса приятным голоском запела:

— «Все стало вокруг голубым и зеленым...»

Ребята с учителем, как умели, подтягивали. Вдали показались главы соборов Ростова Великого. Андрей, не оборачиваясь назад, спросил:

— Максим Иванович, как?

— Нет, нет, Андрюша. Хорошенького помаленьку. Искусством, как и сладким, можно объесться. На минуточку у Борисоглебского монастыря остановимся и дальше.

«Минуточка» продлилась почти два часа. Максим Иванович без устали рассказывал ребятам о соборе Бориса и Глеба, построенном в 1524 году замечательным русским зодчим Борисовым, им же созданной церковью Благовещения. Ребята обошли могучие крепостные стены с башнями, побывали в кельях, забрались на звонницу, откуда открывался великолепный вид на гору. Потом, передохнув у озера Неро и еще раз полюбовавшись видами, двинули дальше. В Переяславле не выдержали, свернули вправо, к берегу Плещеева озера, чтобы взглянуть на ботик Петра. Еще час езды, и они подъехали к Загорску.

— Ура! Колечко замкнулось! — прокомментировал Игорь.

— И сколько же километров в этом колечке? — спросил Максим Иванович.

Андрей посмотрел на спидометр, что-то прикинул в уме и сказал:

— Пятьсот с гаком.

— Ого! Как до Ленинграда или до Киева! — заметила Лариса.

Был уже вечер, когда основательно запыленная «ласточка» остановилась у подъезда дома на старом Арбате, где жил Максим Иванович. Все высыпали из машины.

— Ну что, будем прощаться? — сказал Андрей полуутвердительно, хотя чувствовал, что расставаться никому не хочется.

— Ни в коем случае! — категорически заявил Максим Иванович и вдруг поднял лицо вверх, смешно повел носом: — Вы чувствуете?

Все тоже начали крутить носами.

— Ну-ну! — нетерпеливо подгонял ребят Максим Иванович. — Где ваше чутье, разведчики прошлого!

— Кажется, пахнет жареным, — сказал Андрей несвойственным ему нерешительным тоном.

— Браво, Мегрэ! — просиял Максим Иванович. — Попал в самую точку — няня жарит мои любимые пирожки — с зеленым луком и яйцами. Вперед, на штурм!

Второй раз повторять было не надо — все дружно бросились к подъезду. Еще бы! Все вдруг почувствовали зверский аппетит.

Няня, кажется, превзошла саму себя. Таких пирожков даже Максим Иванович не едал, а уж что говорить о ребятах! Сделав большой глоток сладкого чая, Борис сказал:

— Максим Иванович! А вы ведь обещали рассказать о дискуссии историков по поводу угличского дела.

Учитель был рад, что поездка зацепила ребят за живое, однако ответил:

— Ну, разговор об этой дискуссии долгий, а вы, я думаю, утомились...

Все ребята дружно замотали головами.

— Ну смотрите, тогда держитесь!

Максим Иванович подошел к книжным стеллажам, отбирая нужные книги — Татищев, Карамзин, Соловьев. Покровский...

— Итак, что же говорят историки? — Он сделал многозначительную паузу и обвел глазами своих учеников. — Первое описание гибели Дмитрия мы встречаем, как я уже говорил, в церковных трудах, описывающих житие нового святого. Далее я бы выделил «Сказание Авраамия Палицына». Это одно из наиболее известных и красочных исторических повествований о событиях Смутного времени, охватывающее период от смерти Ивана Грозного до воцарения новой династии Романовых. Автор сказания — келарь Троице-Сергиева монастыря с тысяча шестьсот восьмого по девятнадцатый год Авраамий Палицын. Этот человек знал о многих событиях Смутного времени не понаслышке. В миру его звали Аверкием Ивановичем Палицыным. В тысяча пятьсот восемьдесят восьмом году, еще в царствование Федора Ивановича, он подвергся опале, как приближенный к князьям Шуйским. Имение его было отобрано в казну, сам он сослан и пострижен в монахи. В тысяча шестисотом году Годунов снял опалу с Палицына, как и с многих других, но он по-прежнему оставался в удалении. И только с воцарением Шуйского Авраамий получает важное назначение: он становится келарем Троице-Сергиева монастыря, первого монастыря в государстве. По отзывам современников, Авраамий Палицын был человеком очень ловким, деловым, уклончивым, начитанным, по тогдашним понятиям достаточно красноречивым. Близость его к Шуйскому дает основание думать, что он был хорошо осведомлен об угличском деле. Вот что Палицын написал в своем «Сказании»: «Великого убо царя Федора брата Дмитрия Ивановича, не единаматерьня, отделиша всех началнейших велмож росийских советом на Углечь, да в своем пронстранствии с материю си пребывает. Сему царевичу Димитрею естеством возрастающу, и братке царьство и величество слышащу, и от ближних си смущаему за еже не вкупе пребывания з братом, и часто в детьских глумлениях глаголет и действует нелепо о ближнейших брата си, паче оке о сем Борисе. А врази суше и ласкатели, великим бедам замышленицы, в десятерицу лжи составляюще, с сими подходят велмож, пача же сего Бориса, и от многия смуты ко греху низводят, его оке, краснейшего юношу, отсылают, нехотяща, в вечный покой...»