– Я любил ее.

Ну наконец-то. Я почувствовал, будто у меня гора свалилась с плеч.

– Конечно любил, – подтвердил Фларри с заметной неловкостью.

Мне нужно было внести ясность.

– Я хочу сказать, что она была моей любовницей. Прости.

Фларри отвел глаза. Казалось, он снова погрузился в ступор. Я слышал, как в нескончаемой тишине тикают настенные часы. Наконец он заговорил:

– Я не хочу сейчас об этом. Разве я тебя не просил?

Но я ощущал необходимость исповеди именно сейчас. Я поведал Фларри предысторию той роковой ночи – увещевания отца Бреснихана, убедившего меня в необходимости разрыва с Гарриет, встречу с ней у реки и мое потрясение, когда я нашел ее мертвой там на следующее утро. Фларри слушал меня молча.

– Это ты убил ее? – спросил он наконец. – Говори правду!

– Я ее не убивал! – возмущенно воскликнул я.

– Клянешься?

– Клянусь! Но я в ответе за ее смерть. Если бы только я не оставил ее…

– Не думай об этом! – приказал бывший командир бригады.

– Я не осмелился рассказать Конканнону, что был у реки в ту ночь, – признался я.

– Не трусь, я не стану доносить на тебя, – пообещал мой собеседник с тенью улыбки.

Неприятная мысль мелькнула у меня в голове. А что, если Фларри сам прикончил жену? Теперь я в его власти, ему стоит лишь донести Конканнону о моем признании. Или, всего вероятнее, просто передаст меня в руки правосудия.

Это был момент истины между нами. Фларри затряс своей большой головой, похожий на раненого быка. Я не мог представить его убийцей Гарриет. Но прежний боевик был по-звериному хитер и имел кровавое прошлое.

– Отец Бреснихан может передать суть нашего разговора, – осторожно продолжил я.

– Не сомневаюсь, – пожал плечами Лисон. – Но сейчас он, по словам Шеймуса, собирается отправиться в паломничество. – Фларри посмотрел на меня невидящим взглядом. – Если бы он не трепался так долго в тот вечер, я мог бы выйти из дома и встретить Гарри до того, как… Но выпивкой и своими поучениями он меня доконал. Святой отец не успел закрыть дверь, как я уже храпел. И проспал до половины шестого утра, когда Шеймус начал колотить в дверь. Он только что ее обнаружил.

– Он рано встает, – заметил я.

– Шеймус плохо спит со времени участия в беспорядках. Тогда он был очень молод. Иногда он просыпается и бродит по усадьбе ночами или на рассвете. Конканнон допытывался у него об этом. Обыскал всю его одежду и вещи. Будь уверен, Шеймус виноват не больше меня. Кто угодно, только не он!

В сумерках цветы фуксии и клумба с монтбрецией за окном превратились в однотонное полотно.

– Я рад, что ты не считаешь меня преступником, – решил я расставить все точки над «i». – У тебя есть право подозревать меня, Фларри.

– Но она же тебе нравилась!

От незатейливости его суждений у меня перехватило горло.

– Однако один ирландский писатель считал, что каждый человек убивает предмет своей любви.

– Ну, это все вранье? В тебе нет хребта, Доминик. Если бы ты только видел раны! – воскликнул Фларри. – Ну конечно, ты их видел. Никто не станет так кромсать тело, разве только в приступе ярости… или ревности… или неразделенной страсти… О нет! Я не интеллектуал, но в состоянии разглядеть врага у себя под носом. Уверен, у тебя не было причин ревновать. И ты не такой человек, чтобы от ярости потерять над собой контроль. Твои страсти не столь неистовы, чтобы взять над тобой верх.

Исходящие от деревенского алкоголика, никогда прежде не проявлявшего склонности к анализу человеческих характеров, эти доморощенные истины были мне неприятны. Следующее замечание хозяина дома меня шокировало:

– Скажи-ка, когда вы с Гарри почувствовали симпатию друг к другу?

Я уставился на Фларри. Это уже ни в какие ворота не лезло. Интуитивно почувствовав мое замешательство, Фларри откровенно произнес:

– Мне нужно поговорить о ней, Доминик. А с кем еще я могу вспомнить ее? Она мертва, а мы с тобой оба любили ее, так почему бы нам не воскресить ее хотя бы в мыслях? Ты сделаешь мне приятное.

Вот так началась самая странная часть вечера. Обманутый муж и трусливый любовник обменивались воспоминаниями о женщине, к которой оба были привязаны. Полагаю, сторонний наблюдатель счел бы такие разговоры болезненными, чем-то вроде умственного вуайеризма, но мне ничего подобного не приходило в голову. Мы оба уже довольно много выпили, но Фларри заявил, что сейчас не пьянеет. Я ощущал его желание обладать моей Гарриет. Вдвоем мы воссоздали ее образ так ясно, что она, казалось, сидит рядом в кресле, читая один из любимых дешевых журнальчиков. Ее присутствие было сверхъестественно реальным. Я многое узнал об их прежней жизни с того дня, когда Фларри привез жену в Ирландию. Я многое поведал о своих переживаниях, даже недавно возникшем чувстве, что мы не подходим друг другу.

Только потом мне показалось странным, что во время всех этих признаний мы не упоминаем о ребенке. Определенно у Фларри должны были зародиться какие-то подозрения о моем возможном отцовстве. Подобные мысли не давали мне покоя следующие несколько дней.

Когда я наконец встал, собираясь уйти, Фларри взял меня за руку.

– Почему бы тебе не переехать сюда и не пожить тут некоторое время? – внезапно предложил он. – Все лучше, чем если мы будем тосковать, сидя каждый в своем доме.

– Спасибо, Фларри. Но я не могу.